Выдающиеся тексты 20-го века, ребёнкам время не уд

Автор: Поэт Эмо


ВРАТАРЬ



Да, сегодня я в ударе, не иначе -

Надрываются в восторге москвичи,-

Я спокойно прерываю передачи

И вытаскиваю мертвые мячи.



Вот судья противнику пенальти назначает -

Репортеры тучею кишат у тех ворот.

Лишь один упрямо за моей спиной скучает -

Он сегодня славно отдохнет!



Извиняюсь,

вот мне бьют головой...

Я касаюсь -

подают угловой.

Бьет десятый - дело в том,

Что своим "сухим листом"

Размочить он может счет нулевой.



Мяч в моих руках - с ума трибуны сходят,-

Хоть десятый его ловко завернул.

У меня давно такие не проходят!..

Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул.



Обернулся - слышу голос из-за фотокамер:

"Извини, но ты мне, парень, снимок запорол.

Что тебе - ну лишний раз потрогать мяч руками,-

Ну, а я бы снял красивый гол".



Я хотел его послать -

не пришлось:

Еле-еле мяч достать

удалось.

Но едва успел привстать,

Слышу снова: "Вот, опять!

Все б ловить тебе, хватать - не дал снять!"



"Я, товарищ дорогой, все понимаю,

Но культурно вас прошу: пойдите прочь!

Да, вам лучше, если хуже я играю,

Но поверьте - я не в силах вам помочь".



Вот летит девятый номер с пушечным ударом -

Репортер бормочет: "Слушай, дай ему забить!

Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром..." -

Чуть не плачет парень. Как мне быть?!



"Это все-таки футбол,-

говорю.-

Нож по сердцу - каждый гол

вратарю".

"Да я ж тебе как вратарю

Лучший снимок подарю,-

Пропусти - а я отблагодарю!"



Гнусь, как ветка, от напора репортера,

Неуверенно иду на перехват...

Попрошу-ка потихонечку партнеров,

Чтоб они ему разбили аппарат.



Ну, а он все ноет: "Это ж, друг, бесчеловечно -

Ты, конечно, можешь взять, но только, извини,-

Это лишь момент, а фотография - навечно.

А ну, не шевелись, потяни!"



Пятый номер в двадцать два -

знаменит,

Не бежит он, а едва

семенит.

В правый угол мяч, звеня,-

Значит, в левый от меня,-

Залетает и нахально лежит.



В этом тайме мы играли против ветра,

Так что я не мог поделать ничего...

Снимок дома у меня - два на три метра -

Как свидетельство позора моего.



Проклинаю миг, когда фотографу потрафил,

Ведь теперь я думаю, когда беру мячи:

Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий! -

Стыд меня терзает, хоть кричи.



Искуситель-змей, палач!

Как мне жить?!

Так и тянет каждый мяч

пропустить.

Я весь матч борюсь с собой -

Видно, жребий мой такой...

Так, спокойно - подают угловой...



1971



Воробьевы горы

Учитель алгебры (не знаю, нынче жив ли он),

Людовик Францевич, по кличке «Людоед»,

в то утро, помнится, меня из класса выгнал вон

за то, что двум равнялся игрек, а зет — нет.



Ура, свобода! Майский день. Скорей к сосне с ольхой,

в лазурь и прозелень, к реке Москве!

Валяться с книжкой, леденец катая за щекой,

земли не слыша под собой, руки не чуя в рукаве…

На сухой мураве… с чепухой в голове…



И вот уже на вольных травах я, себе барон,

плашмя листаю приключенческий роман.

Дружу с героями, и сам герой со всех сторон.

Конечно, юн. Зато силён, окрылён, рьян.



Прохожий, редкий в перелеске Воробьёвых гор,

меня увидев, скажет: вот лентяй!

А я тем временем верхом скачу во весь опор.

Кругом измена, волчий вой, собачий лай, даю отпор.

Нападай, негодяй! Лиходей, налетай!



На рынке в городе портовом я на шпагах бьюсь

с морским разбойником по кличке «Дикобраз».

Его боится гавань вся, а я вот не боюсь.

И гавань вся глядит на нас, не сводя глаз.



Клинок препятствует клинку, сверкая и звеня.

Зеваки в ужасе кричат «браво»

И все цветочницы на рынке хором за меня,

зеленщики, торговцы рыбой — за меня, а за него -

никого, никого! За него — никого.



Но силы бьющихся равны, а значит, риск не мал.

Дуэль — не шалость, не балет, не ловля блох.

Неверный выпад, ложный шаг — и вот тебе финал:

выходит так, что враг мой ловок, а я плох.



Удар стремителен. Кольчуга рвётся, как фольга.

Двоится гавань и плывёт во тьму.

И я, поверженный, лежу в крови у ног врага,

и все цветочницы не мне цветы бросают, а ему.

Почему, почему… Потому, потому.



Зачем я алгебры не знал? Поди пойми сейчас.

Такой полезный, деловой предмет.

Ступай, разбойник, пить вино в корчму, где дым и пляс,

и новой битвой заверши банкет.



Конечно, двум равнялся игрек, а не зет как раз…

Людовик Францевич, пусти обратно в класс, ученье — свет!

Людоед… Дикобраз… Карабас… Барабас…



Мелькают главы. Леденца давно пропал и след.

Чужая книга, нужно к вечеру прочесть.

Бумага ветхая, семи страниц последних нет.

Но я листаю их, как будто они есть.



Герои гибнут, но не все. Один несётся вскачь

к дальнейшим подвигам. И кто же сей

судьбы любимец, молодой боец, ловец удач?

Конечно я! Ведь я спасён (нашёлся мудрый врач). Эй-эй!

Негодяй, не робей!.. Нападай, лиходей!..



Садится солнце. День уходит с Воробьёвых гор.

Роман дочитан. Завтра — неизвестно что.