Никита Брагин. Полноцветие красот

Автор: Бюро Постышева


Никита Брагин

http://www.stihi.ru/avtor/11925364







Никита Юрьевич родился в 1956 году.

Доктор геолого-минералогических наук, главный научный сотрудник Геологического института Российской Академии наук (Москва), специалист в области геологии и палеонтологии.

Автор нескольких книг стихов. Член Союза писателей России.

Живёт в городе Москва.











* * *

Отлогий праздничный поток

осеннего заката,

удары сердца между строк –

летучее стаккато…

В зарю и радость погружен,

ещё не тронут болью,

встречаю бархатный сезон,

фламандское застолье.



Здесь каждый день как сочный плод

румян и полновесен,

здесь полноцветие красот

и полнозвучность песен;

любовь играет сединой

как ветер спелой нивой,

а молодость всегда со мной –

ей без меня тоскливо!





* * *

Во сне заплачешь,

бедный и влюблённый,

от холода и жалости дрожа,

а ветхий сумрак, солнцем опалённый,

бежит и тает… Как свежа душа, –

она глядит доверчиво и прямо,

запоминая светы и цветы,

и чуть робеет, как у двери храма

в предчувствии любви и красоты,

и, ожиданием переполняя

всю суть свою, до края и вдвойне,

внезапно просыпается, больная,

саму себя забывшая во сне…

Где явь? Где сон? И кто ты в самом деле?

Добыча для суккубов и сирен?

Гомункул, похороненный в постели?

Денницей обронённый соверен?

Ответов нет. Флюиды и фантомы

колышутся, и тишина темна.

А ты, душа, стоишь у двери дома,

роняя на порог изнанку сна…





Андерсен

Ах, мой милый Андерсен,

нам ли жить в печали?

Будь со мною радостен,

светел как хрусталик –

песенки фонариков,

болтовню цветов,

как когда-то маленький,

слушать я готов.



В нашем мире муторном,

плоском как татами,

дорожа минутами,

мы сорим годами…

Пирамиды рушатся,

звёзды сочтены,

детскими игрушками

мусорки полны.



А душа всё тянется,

а душа стремится,

всё ночует странница

на твоей странице,

встретит зорьку раннюю,

тихо слёзы льёт,

словно в сердце раненом

тает колкий лёд.



Ах, мой милый Андерсен,

как ты стар и сгорблен…

Нам же не по адресу

сумраки и скорби,

нам бы звёзды синие,

языки костра,

нам бы соловьиные

трели до утра…



Нам травой некошеной

надышаться в поле,

неразменным грошиком

наиграться вволю…

Всё пройдет, мой Андерсен,

всё уже прошло –

тает нежным абрисом

светлое крыло.







* * *

По гранитным панелям вдоль бывшего рынка

я её догоняю почти что бегом,

а она исчезает в потоке Ордынки,

за огнём светофора, в пространстве другом.



Там уже ни сегодня, ни завтра не будет,

там уже не придут, не найдут, не убьют,

там совсем как родные, случайные люди,

и в любой подворотне находишь уют,



и в подъездах уже открываются двери,

и за окнами лампы призывно горят.

Я, наверное, грежу, а, может быть, верю

этим тихим виденьям, легко и подряд.



От осеннего листика до новолунья,

от виньеток на вывеске до фонаря

словно карты подряд мне бросает шалунья,

и красуется, шалью цыганской горя…







* * *

У Климента папы римского

хорошо кагора крымского

ради праздника купить

и пройтись потом по Пятницкой,

ощутить её сумятицу,

разухабистую прыть.



Посмотреть Адама с Евою,

помечтать, почти не гневаясь

на сплетения скульптур,

где рядится в зелень винную

искуситель плаcтилиновый,

двуязыкий балагур.



А Москва тысячеликая,

где бренча, а где пиликая,

брызжет солнечным стеклом.

На пороге воскресение,

москворецкое, весеннее,

даже змея припекло.







Её имя

Могущество развалин мавзолея,

романтика готической руины,

величие горы среди равнины

не стоят крохи, что ищу в золе я.



Она одна способна, молодея,

ожить зерном в тяжелых комьях глины,

в осенний холод кисточкой рябины

покачиваться на ветру, алея.



Её клеймят, нагую, на базарах,

скитается она дорогой вдовьей

среди войны, потопов и пожаров.



Толпа её хоронит пустословьем,

и топит пошлостью, как деньги старой,

но помнит, как зовут её. Любовью.







Мытарь

Когда плебей, пробившийся в плейбои,

отважно разбирается с культурой,

то ты ещё невыделанной шкурой

предчувствуешь эстетику разбоя,



и как шахтёр из тёмного забоя,

мучительно ероша шевелюру,

выходишь, обессиленный и хмурый,

и щуришься на небо голубое.



Но что поёшь ты, если всё так плохо?

Куда, какой гармонией ведом,

и чем ты жив от выдоха до вдоха?



Как мытарь перед Божиим судом

стоишь на самом краешке эпохи,

и жизнь – как на ладони кровь со льдом.







* * *

Солнышко мутовки на сосновом спиле

светом прорастает из ушедшей были.

Чем седее бревна, чем древней венец,

тем светлее золото годовых колец.



Так и мы с тобою сквозь лета и зимы

прорастем любовью, прорастем любимым.

Смолкой золотою в солнечном бору,

для тебя заплачу я, и с тобой умру.