Св. Царю страстотерпцу посвящается

Автор: Скобелев


Св. Царю страстотерпцу, помазаннику Божиему, носителю Идеи

православной государственности – посвящается.



(в пику Алексею Учителю и прочим выродкам земли русской - шабесгоям, иже с ним, на пасквильный фЫльм "Матильда")





Патриархом Руси, стать хотел Государь,

Но синод не решился его просьбе внять…

Крест свой нес он степенно, смиренно в Любви,

Положил Богу душу «за други свои».



За сто лет, предрекли старцы крестную смерть,

Либеральной чумы не касался их смерч.

Павел первый, посланье о сем завещал,

Сам «птенцами петровыми» мучимый пал.



На Голгофу, шел вместе с супругой родной,

Венценосной любовью их брак освящен.

Даровал Преблагой пятерых малышей,

Как им мало отпущено солнечных дней.



Рядом тьма лизоблюдов, ничтожеств пустых,

"Просвещенных" Явропой - людишек лихих;

Ядом модных химер обольстившись они

В заговоре свои расставляли силки.



Занимая посты, окружая Престол,

Между ним и народом являлись стеной,

Как же мало, кто мог, услужив не предать

Бюрократией продан святой Государь.



Да, неравные силы, матеры враги,

Хитроумно продумали пешек ходы,

Ими уйма заложена "англицких мин",

Безотказна работа сих адских доктрин...



В это время, отступники веру хуля,

"Оппозицией с семгой" прогрессу служа,

Присягавшие в верности жизнь не щадя,

Захотели сместив, уничтожить царя.



Распуская газетные сплетен листки,

Помрачая безбожной отравой умы,

Новостным суррогатом сбивая с путей,

Либеральная пресса растляла людей.



Лозунг: «Равность безумья и братство в грехе»,

Развратились сердца в межпартийной возне,

В разделение мнений лукавых господ,

В православной стране воцарилася ложь.



Впали в сети мещанских – аморфных идей,

Угасили любовь и не чтили властей.

Возмутились страстями, не веря в Творца,

На земле обойтися без Бога хотя.



Призывая на Царство, клялись на века,

Наши предки беречь христолюбца Царя!

Он помазанник Божий, отец и глава,

Государства христьян - капитан корабля!



Невозможно удар от Руси отвести,

Возгордившись, забыли обет соблюсти.

Четырех поколений страданье и боль

Станет Божией карой за царскую кровь!



Между тем в сионистско-марксисткой среде

Под пятою Денницы, план подлый дозрел,

Мудрецов наставленья исполнив в веках,

Час за часом подводят к Голгофе царя.



Как, любил он свой русский - душевный народ,

Знал его теплохладность, зашла далеко,

Сознавал, что замкнулось измены кольцо,

Отщепенцев и трусов в Руси большинство…



Уповал он на Бога Иисуса Христа,

Он в молитвах просил, чтобы кара меча

Миновала словян обмiрщенных страну,

Но исполнилось все, как угодно Творцу.



Грянул гром мiровой - богоборческий смерч,

Разожгли его те, кто имел свой гешефт!

Тонны золота русского в банках у них,

Чтоб присвоить их надо род царский изжить!



Уж, пошиты шинели в богатырских шлемах,

Русских войск по Берлину намечен был шаг,

Мощь оружия правды, победы заря,

Долгожданного мира наступит пора.



Захотели победу присвоить князья,

Подвели к "отреченью" святого Царя…

Думал он: "Пробил час! за народ, за Христа,

На Голгофу взойти подошла череда…"



Переполнилась чаша терпенья Творца,

И Он предал Россию на казнь слугам зла,

Сонму тьме бесократов на распрю лихих,

Чтобы русский народ - обольщенный смирить!



Вот Ипативский дом, не тюрьма, сущий ад,

Красносотенцев гадких, дух смрадный и мат.

Над семьей страстотерпцев глумились они,

Вытирая о души портянки свои.



Не хотим понимать, как посмели скоты,

Государя с родней ритуально сгубить.

Венценосных умучив, сжигали рубя,

Что наделали вы, вновь распявши Христа!



Морем крови слОвян (от Бога СлОва) затопилась земля,

С красным знаменем шел убивать сын - отца,

Православное войско в себе разделясь,

Обезсиля в конвульсиях губит себя.



В битвах сих не услышим: «Ура за Царя!»

Инородцы хлеб русский жевали не зря:

Миллионы погибших, мученье и стон,

Ленин празднует пир, его брат отомщен.



Минул век бедовой в муках, слезах, нужде,

К плутократии низкой привыкли пяте,

В год 17-й вновь, чуть живые вползли...

Не видать счастья нам без Господней Любви!



Реки крови невинных - клятущую нас,

Мы слезами не смыли, вне Церкви растлясь,

Опоганились души, постыли сердца,

Ублажать свою похоть, цель наша одна.



Аборты - убийство!!!, кромешный разврат,

Безумных уроки не учат никак,

Творца прогневляем безмерьем грехов,

Никчемным правленьем лукавых шутов.



Кайтесь! смиренно припав ко Христу,

В Царе(-царей) вы ищите защиту свою,

Истинной верой себя окрылив,

Любовью взаимной, Господь нас простит!



Страшней испытанья нас ждут у крыльца,

Кровавого ига и рабства греха,

Орда окаянных готова опять,

Разрушить все то, что смогла Русь собрать.



Молим, очнитесь, все кто слышит нас,

Набат колокольный, зовет на бой вас,

Дружно, соборно сомкнемся в полки,

С молитвой к Царю, мы России сыны!



Поможем друг другу подняться и встать,

Заботой о ближних спасаясь в трудах,

За Русскую кровь, за поруганный край,

За Церковь, за Веру, вновь встанем на брань!Аминь



28.02.2017



---------------------------------



Выходим на лестничную площадку второго этажа. Юровский уходит в царские покои, затем возвращается — следом за ним гуськом идут: Николай II (он несет на руках Алексея, у мальчика несвертывание крови, он ушиб где-то ногу и не может пока ходить сам), за царем идет, шурша юбками, затянутая в корсет царица, следом четыре дочери (из них я в лицо знаю только младшую полненькую Анастасию и — постарше — Татьяну, которую по кинжальному варианту Юровского поручали мне, пока я не выспорил себе от Ермакова самого царя), за девушками идут мужчины: доктор Боткин, повар, лакей, несет белые подушки высокая горничная царицы. На лестничной площадке стоит чучело медведицы с двумя медвежатами. Почему-то все крестятся, проходя мимо чучела, перед спуском вниз. Вслед за процессией следуют по лестнице Павел Медведев, Гриша Никулин, семеро латышей (у двух из них за плечами винтовки с примкнутыми штыками), завершаем шествие мы с Ермаковым.

Когда все вошли в нижнюю комнату (в доме очень странное расположение ходов, поэтому нам пришлось сначала выйти во внутренний двор особняка, а затем опять войти в первый этаж), то оказалось, что комната очень маленькая. Юровский с Никулиным принесли три стула — последние троны приговоренной династии. На один из них, ближе к правой арке, на подушечку села царица, за ней стали три старшие дочери. Младшая — Анастасия почему-то отошла к горничной, прислонившейся к косяку запертой двери в следующую комнату-кладовую. В середине комнаты поставили стул для наследника, правее сел на стул Николай II, за креслом Алексея встал доктор Боткин. Повар и лакей почтительно отошли к столбу арки в левом углу комнаты и стали у стенки. Свет лампочки настолько слаб, что стоящие у противоположной закрытой двери две женские фигуры временами кажутся силуэтами, и только в руках горничной отчетливо белеют две большие подушки.

Романовы совершенно спокойны — никаких подозрений. Николай II, царица и Боткин внимательно разглядывают меня с Ермаковым, как людей новых в этом доме. Юровский отзывает Павла Медведева, и оба выходят в соседнюю комнату. Теперь слева от меня против царевича Алексея стоит Гриша Никулин, против меня — царь, справа от меня — Петр Ермаков, за ним пустое пространство, где должен встать отряд латышей.hram

Стремительно входит Юровский и становится рядом со мной. Царь вопросительно смотрит на него. Слышу зычный голос Якова Михайловича:



— Попрошу всех встать!

Легко, по-военному встал Николай II; зло сверкнув глазами, нехотя поднялась со стула Александра Федоровна. В комнату вошел и выстроился как раз против нее и дочерей отряд латышей: пять человек в первом ряду, и двое — с винтовками — во втором. Царица перекрестилась. Стало так тихо, что со двора через окно слышно, как тарахтит мотор грузовика. Юровский на полшага выходит вперед и обращается к царю:



— Николай Александрович! Попытки Ваших единомышленников спасти Вас не увенчались успехом! И вот, в тяжелую годину для Советской республики...

— Яков Михайлович повышает голос и рукой рубит воздух: — ...на нас возложена миссия покончить с домом Романовых!



Женские крики: "Боже мой! Ах! Ох!” Николай II быстро бормочет:

— Господи, Боже мой! Господи, боже мой! Что ж это такое?!

— А вот что такое! — говорит Юровский, вынимая из кобуры "маузер”.

— Так нас никуда не повезут? — спрашивает глухим голосом Боткин.



Юровский хочет ему что-то ответить, но я уже спускаю курок моего "браунинга” и всаживаю первую пулю в царя. Одновременно с моим вторым выстрелом раздается первый залп латышей и моих товарищей справа и слева. Юровский и Ермаков также стреляют в грудь Николая II почти в ухо. На моем пятом выстреле Николай II валится снопом на спину.

Женский визг и стоны; вижу, как падает Боткин, у стены оседает лакей и валится на колени повар. Белая подушка двинулась от двери в правый угол комнаты. В пороховом дыму от кричащей женской группы метнулась к закрытой двери женская фигура и тут же падает, сраженная выстрелами Ермакова, который палит уже из второго нагана. Слышно, как лязгают рикошетом пули от каменных столбов, летит известковая пыль. В комнате ничего не видно из-за дыма — стрельба идет уже по еле видным падающим силуэтам в правом углу. Затихли крики, но выстрелы еще грохочут — Ермаков стреляет из третьего нагана. Слышен голос Юровского:



— Стой! Прекратить огонь!

Тишина. Звенит в ушах. Кого-то из красноармейцев ранило в палец руки и в шею — то ли рикошетом, то ли в пороховом тумане латыши из второго ряда из винтовок обожгли пулями. Редеет пелена дыма и пыли. Яков Михайлович предлагает мне с Ермаковым, как представителям Красной Армии, засвидетельствовать смерть каждого члена царской семьи. Вдруг из правого угла комнаты, где зашевелилась подушка, женский радостный крик:



— Слава Богу! Меня Бог спас!

Шатаясь, подымается уцелевшая горничная — она прикрылась подушками, в пуху которых увязли пули. У латышей уже расстреляны все патроны, тогда двое с винтовками подходят к ней через лежащие тела и штыками прикалывают горничную. От ее предсмертного крика очнулся и часто застонал легко раненный Алексей — он лежит на стуле. К нему подходит Юровский и выпускает три последние пули из своего "маузера”. Парень затих и медленно сползает на пол к ногам отца. Мы с Ермаковым щупаем пульс у Николая — он весь изрешечен пулями, мертв. Осматриваем остальных и достреливаем из "кольта” и ермаковского нагана еще живых Татьяну и Анастасию. Теперь все бездыханны.



К Юровскому подходит начальник охраны Павел Спиридонович Медведев и докладывает, что выстрелы были слышны во дворе дома. Он привел красноармейцев внутренней охраны для переноски трупов и одеяла, на которых можно носить до автомашины. Яков Михайлович поручает мне проследить за переносом трупов и погрузкой в автомобиль. Первого на одеяло укладываем лежащего в луже крови Николая II. Красноармейцы выносят останки императора во двор. Я иду за ними. В проходной комнате вижу Павла Медведева — он смертельно бледен и его рвет, спрашиваю, не ранен ли он, но Павел молчит и машет рукой.



Около грузовика встречаю Филиппа Голощекина.

— Ты где был? — спрашиваю его.

— Гулял по площади. Слушал выстрелы. Было слышно. — Нагнулся над царем.

— Конец, говоришь, династии Романовых?! Да...

Красноармеец принес на штыке комнатную собачонку Анастасии — когда мы шли мимо двери (на лестницу во второй этаж) из-за створок раздался протяжный жалобный вой — последний салют императору Всероссийскому. Труп песика бросили рядом с царским.



— Собакам — собачья смерть! — презрительно сказал Голощекин.

Я попросил Филиппа и шофера постоять у машины, пока будут носить трупы. Кто-то приволок рулон солдатского сукна, одним концом расстелили его на опилки в кузове грузовика — на сукно стали укладывать расстрелянных.



Сопровождаю каждый труп: теперь уже сообразили из двух толстых палок и одеял связать какое-то подобие носилок. Замечаю, что в комнате во время укладки красноармейцы снимают с трупов кольца, брошки и прячут их в карманы. После того, как все уложены в кузов, советую Юровскому обыскать носильщиков.

— Сделаем проще, — говорит он и приказывает всем подняться на второй этаж к комендантской комнате. Выстраивает красноармейцев и говорит: — Предлагало выложить на стол из карманов все драгоценности, снятые с Романовых. На размышление — полминуты. Затем обыщу каждого, у кого найду — расстрел на месте! Мародерства я не допущу. Поняли все?

— Да мы просто так — взяли на память о событии, — смущенно шумят красноармейцы. — Чтобы не пропало.

На столе в минуту вырастает горка золотых вещей: бриллиантовые брошки, жемчужные ожерелья, обручальные кольца, алмазные булавки, золотые карманные часы Николая II и доктора Боткина и другие предметы.