Жизнь за тонкой перегородкой. Начало

Автор: Светлая Ночка


Как будет — так будет.

Давай не гадать, а надеяться…

Вперёд не заглядывать

И не грозить кулаком.

Мы знаем, что время

На горе и радость не делится,

Всё вместе в нём мелется,

Так и бери — целиком.

Е. Николаевская







СЕРАФИМА





Когда она появилась в кабинете заведующей со словами: «Я по объявлению», та даже отпрянула, шокированная внешностью вошедшей. «Выходит, Дарвин был прав? Да она мне всех детей распугает» — подумала хозяйка кабинета. Но вспомнив, что вот уже месяц, как библиотека без уборщицы, предложила женщине присесть.

— Давайте знакомиться. Я — Ираида Яковлевна, а вас как зовут?

— Да Симкой меня кличут.

— Симкой кличут собак, а у человека есть полное имя и отчество.

— А кто ж я, как ни бездомная собака? Нет у меня своего дома и не было никогда. В деревне у сестры живу, а здесь на вокзале пока мыкаюсь. Лексевна я.

— Так у вас ещё и жилья нет, Серафима Алексеевна?

— Мне, главное, работу подыскать, а жильё-то проще…

— Ладно, мы что-нибудь придумаем. Приму я вас, но пока только на месяц, надо же к вам присмотреться.

— Не пожалеешь, Яковна, позволь мне так тебя называть? Проще мне так. Позволишь? И выкать я не привыкшая, ты уж прости. А работы я не боюсь. Сама увидишь. А что откладывать-то? Прям сейчас и начну. Где тут у вас вёдра с тряпками? Швабру не предлагай! Не зря её лентяйкой зовут, только лодыри ею и моют. То ли дело – руками. Все уголки выскоблишь добела.



Через день библиотека сияла чистотой. Заведующая была довольна новой работницей, но с сожалением думала, что та старается лишь на первых порах, а потом станет, как и все прежние, — с ленцой. Будто узнав о её мыслях, Серафима сказала как-то:

— Ты, Яковна, думаешь, что я нарочно так чистО убираюсь, чтобы ты меня поскорее насовсем приняла. А ты не думай напрасно-то. Я по-другому не могу.

И засмеялась, обнажив до дёсен крупные зубы.



Убедившись в добросовестности и аккуратности новой уборщицы, заведующая приняла её на постоянную работу, и жить оставила при библиотеке, отгородив часть читального зала перегородкой из ДСП.



Спустя полгода Серафима отпросилась на три дня и явилась не одна, а с девочкой лет пяти.

— Серафима Алексеевна, признайтесь честно, чей это ребёнок? Не украли, часом? А то влипнешь с вами в какую-нибудь историю, – понизив голос, встревожено спросила Ираида Яковлевна.

— Что ты, что ты, Господь с тобой! Как такое можно подумать-то? Это моя кровинка, – обиженно поджала губы женщина.

— Родственница? — уточнила заведующая.

— Дочка! Варенька, — с гордостью ответствовала Серафима.

Ираида Яковлевна поперхнулась, услышав такую новость, и с изумлением глядела то на малышку, то на крепко держащую её за руку мать. Белоголовая, синеглазая, с прозрачной, до голубизны, кожей, девочка выглядела настолько хрупкой, что её фигурка почти не угадывалась под лёгким розовым платьицем, словно была она бестелесной, как ангел.

Перехватив взгляд, Серафима подытожила:

— Да, не в мою породу пошла дочка. Мы все ширококостные, крупные, а она — вылита отцова мать, в бабушку, стало быть. Она ведь у меня… Я тебе потом всё расскажу.

— Так ведь ребёнку нужны условия, как же вы в такой тесноте вдвоём жить будете?

— А ты не волнуйся. Она у меня привыкшая. Всю жизнь со мной ютится. Конечно, на раскладушке вдвоём тесновато будет, так я уже кредит оформила на двуспальную кровать. Нынче привезут. Не прогонишь нас, Яковна?

— А вы прирожденный психолог, Серафима Алексеевна. Не сразу преподнесли сюрприз, а выждали, пока привыкнем к вам. Ладно, куда теперь денешься от вас, живите…



***



Обещание Серафимы рассказать о чём-то не давало покоя Ираиде. Она чувствовала, что за фразой «Она ведь у меня…» кроется что-то такое, о чём не всем можно знать, но не спешила приступать с просьбой поведать тайну. Женщина сама пришла к ней в кабинет как-то под вечер и начала свой рассказ с той самой неоконченной фразы:

— Она ведь у меня… профессорская дочка.

— Всё-таки, украли?! — в ужасе воскликнула заведующая.

— Да что ты заладила «украла, украла»?! — рассердилась Серафима, — родила я её от профессора. Я ведь пятнадцать лет прожила в Москве. Как туда попала? Судьба, наверное. Науки у меня всего восемь классов, да и те – кое-как, не дал мне Бог тяги к учёбе. Зато жизненной смекалки – хоть отбавляй. Книг не читаю, а людей – запросто! Вот, ты, к примеру, – разумная, добрая, но уж шибко боязлива, идёшь по жизни, как та кошка по первому снегу.

Услышав про себя такое, Ираида рассмеялась, подумав: «Как она меня… Но ведь права!».



Серафима помолчала и продолжила свой рассказ.

— Судьба нашла меня со спины. Крыльцо я своё мыла и чую хребтом чей-то долгий взгляд. Оглянулась, — женщина незнакомая стоит, на вид годов тридцать, видно, что приезжая, причёсана непонашенски и разодета, как барыня. Постояла молча и говорит, что загляделась, как я чисто и ловко работаю. И тут же давай меня звать с собой в Москву, — прислуживать в доме. Я и раздумывать не стала, сразу согласилась, хоть сестра моя и была против. Так я в свои семнадцать лет оказалась в столице.



Серафима замолчала и, повернув голову к окну, долго, пристально смотрела в него. Постепенно выражение её лица менялось, словно она заглянула не в окно, а в свою московскую жизнь. Переведя взгляд на заведующую, она продолжила рассказ.



— Знаешь, Яковна, жить в услужении, конечно, не сладко, но не так уж и плохо. Надо только распознать натуру хозяев, их привычки и капризы, чтобы на тебя зазря шишки не сыпались. С первых дней проживания в профессорском доме я поняла, почему, окромя моего умения прибираться, Анна взяла меня к себе. Профессор, страсть, как любил женщин, был, по-нашему, по-деревенски, отчаянным плёшником. И прежних-то прислуг, видать, не обделял вниманием. Теперь же хозяйка была спокойна за свой тыл. Оказывается, что и уродство бывает полезным. Да…



Притёрлись мы друг к дружке быстро. Мне выделили небольшую комнатку. Я её обустроила на свой лад, навязала скатертей, подзоров и салфеточек. Уютно, тепло, светло было мне там.

Профессорша с первых дней начала учить меня ихним манерам — как и чем есть, как говорить и другой ерунде. Поначалу, от стеснения, я ей не перечила, а потом взмолилась: «Не старайся попусту, Нюсенька! Ведь вы меня всё равно в гости к друзьям-профессорам не поведёте и за один стол с собой не усадите. Так зачем мне эти науки? Никогда мне не стать городской, потому как нутром я — вся деревенская». Она и отстала. Но, спасибо ей, научила меня красиво накрывать стол и готовить еду с ненашинскими названиями — бифштексы, бефстрогановы, люля-кебабы и разные лангеты. И я вовсю старалась угодить их гостям. Сами же они любили есть мою простую, без выкрутасов, стряпню.



Детей у них не было. И каждый год, прихватив с собой профессора, Нюся ездила по курортам лечиться, да всё, видать, без толку.



Так и жила бы я у них, если бы не случай. В то лето профессорша поехала на курорт одна, без мужа, — его задержали в Москве какие-то срочные дела. Он целыми днями пропадал в своих лабораториях, приходил усталый, ел и сразу ложился спать. В один из дней пришёл рано, весёлый, всё ходил по комнатам, потирал руки и приговаривал: «Получилось! Получилось, наконец!». Поужинал и ушёл к себе в кабинет.



А ночью явился ко мне. Я, спросонья, и охнуть не успела, как он сделал своё дело и, не говоря ни слова, удалился. А я… А я с полчаса лежала, не двигаясь, словно одеревеневшая, а потом слёзы, бабья защита, хлынули. Проревев всю ночь, к утру стала молить Бога, раз уж такое дело случилось, чтобы он послал мне дитё.

И Он услышал.



Три месяца я прожила, как в угаре, придумывая, как же мне съехать от них, не вызывая никаких подозрений. И придумала. Они мне каждый год, примерно в одно и то же время, отпуск давали на целый месяц. Время как раз подошло. Уеду, думаю, а потом пришлю письмо, что не вернусь.



Накануне отъезда, улучив момент, когда Нюся ушла куда-то, я не утерпела и зашла к профессору, решив, что он должен же знать о том, что брошенное им впопыхах семя дало росток. Он был страшно удивлён, увидев меня, так как я впервые за все пятнадцать лет зашла в кабинет в его присутствии. Узнав причину, испугался, как мальчишка, и стал горячо уговаривать пойти к врачу. Конечно, будь я помоложе и хороша собой, он и уговаривать бы не стал, сгрёб бы в охапку и отвёз к какому знакомому доктору. А тут, как меня, такую, покажешь? Позор на весь их профессорский род — мало того, что с кухаркой связался, да ещё с такой «красавицей».



И так мне стало его жалко, так жалко, что хоть реви. «Да не тряситесь вы так, не узнает ни одна душа, окромя нас, что вы отцом скоро станете. Завтра я уезжаю, и вы больше никогда меня не увидите», — сказала я и с этим ушла.



Наутро он пришёл ко мне сам и, пряча глаза, со словами: «На первых порах этого вам хватит», сунул мне в руки увесистый свёрток. Я, сперва, хотела погордиться и не взять, да тут же и спохватилась, подумав, ведь это не для меня деньги, а для дитя, и взяла. До сих пор не знаю, сколько их было. Брала и брала из кучки, пока не закончились. Надолго хватило, не обидел профессор…



Всей правды о рождении моей Вареньки не знает даже сестра. Ты, Яковна, — первая, кому раскрыла я свою великую тайну.



Ираида Яковлевна встала, подошла к Серафиме и молча обняла её. Серафима, не привыкшая к ласке, сначала напряглась, а потом расслабилась и благодарно положила ладонь на руку Ираиды.





(Окончание следует)