Монгол

Автор: Александр Кобиков-Игнатов 7






Ещё была вся степь под снегом.

Земля, дремавшая под ним,

В последних снах встречалась с летом;

Всё небо было голубым,

Вставало солнце и белело.

Река, закованная в лёд,

Местами радужно блестела;

Под плотным, снежным настом брод.

К нему спускался склон пологий.

Гудел над речкою, как рой,

Торговый город одинокий,

С утра взволнованный весной.

Народ по делу и без дела

Сновал по улицам, дворам.

Вдруг колокольня загудела:

Ударил колокол бам - бам.

Народ на звон пошёл на площадь,

Не отставал ни стар, ни млад,

Слепые двигались на ощупь.

Вдруг крик в толпе: «Горит посад!»

Внезапно всадники лихие,

Минуя в скачке створ ворот,

Вошли в пределы городские

И стали бить, пленить народ.

Из – за речного поворота

Ордынцы вскачь взошли на склон-

Страж не успел закрыть ворота,

И был стрелою поражён.

Пленён и я был в день тот ясный.

Обороняясь от врага,

Не отразил удар опасный

Его тяжёлого клинка -

Ордынец мне поранил руку.

Очнулся я среди рабов.

Не передать словами муку,

Что испытал в стране врагов.

Я степь любил зимой и летом.

Седлал я резвого коня,

И он широким, мягким бегом

Нёс в даль, манящую меня.







В галопе, дух степи вдыхая,

Я нёсся птицей над травой

И никогда не видел края

Страны неведомой, степной.

Пленённым степь узнал иную.

Ордынский стражник пленных пас;

Услышав близко речь чужую,

Я начинал в который раз

Шептать невольно заклинанье,

Чтоб Бог помог среди чужих.

Орда на гибель и страданье

Бросала слабых и больных.

Шла волчья стая за ордою.

Людские кости, черепа

В пути встречал я вдруг порою.

Орда на милости скупа

К рабам, когда она в походе.

Чтоб шли скорее мы, собак

Конвой пускал, как на охоте.

Всю волю я собрал в кулак,

Чтоб не отстать, не быть убитым

И жить с надеждой на побег

В чужой стране с монгольским бытом.

Ведь я же Руский человек.

В кочевье лаяли собаки.

Обоз почуяв, на бегу

Они устраивали драки;

Рыча, барахтались снегу.

Конвой прогнал собак бичами.

Увидев, что идёт обоз,

В кочевье дети закричали,

И горько стало мне до слёз.

Они бросались в пленных снегом,

Гримасы строили, глумясь.

Глаза их жгучие при этом

Глядели в лица их, смеясь.

Ордынцы крепкою верёвкой

Связали всех нас по рукам,

Определили на ночёвку

В одну из юрт, где разный хлам.

Хоть мы, пленённые, устали,

Никто из нас уснуть не смог:







Всё о побеге рассуждали.

К рассвету я совсем продрог -

И кровь, и сердце замерзали;

Душа тревожною была,

Хотелось есть. Нас развязали

И накормили из котла,

И развели по юртам в семьи.

Я лично ханом был пленён

В тот день безоблачный, весенний.

К нему и был определён.

Хан говорил по-руски сносно.

Когда его слуга меня

Привёл к нему, держался просто.

Его ж согбенным слушал я

С душой, снедаемой позором,

А хан на шкурах восседал

И, улыбаясь только взором,

Меня на службу наставлял:

-Ты оказал сопротивленье,

Когда я город брал вчера.

Предпочитаю я плененье

Убийству дерзкого раба.

Тебе залечат быстро рану,

Пасти теперь ты будешь скот.

Служи достойно, пленник, хану

И сохранишь себе живот.

Здесь хан ко рту подносит трубку

И, затянувшись глубоко,

Душистый дым пускает в юрту,

И говорит: «Ещё вот что.

Велю тебе молиться в меру.

Меня обрадовал бы ты,

Когда бы принял нашу веру,

Отбросил дерзкие мечты

На неожиданный побег.

Пока здесь будет таять снег,

На юг отсюда мы уйдём,

Где травы свежие кругом.

Заслужишь - дам тебе я волю

Делить с моим народом долю.

Забудь скорей родное имя,

Каким с рожденья наречён.







Монголом будешь ты отныне.

Теперь ступай», - закончил он.

Слуга, стоящий за спиною,

Легко толкнул меня рукой,

Махнул на выход головою

И, не спеша, пошёл за мной.

Когда мы с ним из юрты вышли,

Кружился всюду липкий снег,

И в голове кружились мысли,

Чтоб отложить пока побег.



Был день безоблачный, весенний

С приятным, лёгким ветерком.

Слизало солнце снег последний

Лучистым, тёплым языком,

И степь как будто бы дышала,

А прошлогодняя трава

Слежавшаяся высыхала-

Слегка кружилась голова.

Отару пешим пас сначала,

Владел и дома я кнутом.

Душа моя в орде дичала:

И днём, и ночью со скотом.

Я по набегам на наш город

Степных кочевников узнал;

В походе смел, хитёр наш ворог,

Труслив бывает, как шакал.

Но у себя в быту монголы

Миролюбивы и щедры.

Они ещё и хлебосолы,

Нередко к пленникам добры.

В одной из юрт мне место дали

В семье пастушьей небольшой.

Её главу Узбеком звали,

И он, пастух, следил за мной.

Чтоб был похож я на монгола,

Он дал мне огниво, кушак

И сапоги, халат до пола.

Его одел я кое – как.

А скоро смирною лошадкой

Обременил Узбек меня.

И если б вдруг бежал украдкой,







То был бы быстро пойман я.

Но день за днём обуревала

Мысль неотступная меня;

Чтоб убежать, желанья мало,

И я решил украсть коня.

Момент удачный выжидая,

Пасу отару, вижу вдруг,

Как появилась волчья стая,

И охватил овец испуг.

Табун коней, что пасся рядом

В круг сбился, чувствуя волков.

Один из них с голодным взглядом

Всего за несколько прыжков

Нагнал жеребчика гнедого,

Но был кобылой оттеснён.

За ней проследовав немного,

Помчался прямо к овцам он.

Я на него гляжу, а вижу,

Как всадник, вырвавшись вперёд

Орды стремительной, всё ближе

К посаду был, минуя брод.

Беспечность стоит дорогого;

Был стражник празден на валу,

И не спасла его подкова,

Гвоздём прибитая к столбу.

Страж был сражён стрелою верной,

И наземь рухнул у ворот,

А всадник тот, скакавший первым,

Стал бить людей кнутом, как скот.

Я вопли их и стоны слышу.

Виденье кончилось, и вновь

Степного хищника я вижу.

Зарезал волк овцу, и кровь

Из горла жертвы струйкой тёмной

Течёт под ноги степняку,

А он, овцой отягощённый,

Дыша с сопеньем на бегу,

Назад оглядываясь в оба,

Всё отдалялся от меня.

И тут во мне вскипела злоба.

Стегнул хлыстом лошадку я-

Она шарахнулась от боли







И, захрипев, пошла бегом.

Я удалялся от неволи,

А сам следил за степняком.

С ним поравнялся и по морде

С размаха бью хлыстом его.

В тот миг я был в немом восторге

И видел всадника того,

Что бил на площади жестоко

Кнутом собравшихся людей.

Волчару бил я, метя в око,

И жертву выпустил злодей,

И налегке пошёл так скоро,

Что не настигла беглеца

Свирепая собачья свора.

Я чувствую, как от лица

Отходит кровь, и слышу близко

Узбека, слезшего с коня.

К овце Узбек склонился низко.

Взглянув сурово на меня,

Он нож с досадой достаёт,

Перерезает жертве горло

И пред седлом её кладёт,

Вновь на меня глядит недобро.

Уже с коня бросает тихо:

-Монгол, я скоро буду здесь.

Он ускакал, а я от лиха

Вдруг ощутил под сердцем резь.

Она прошла при сильном вздохе,

И тут досадно стало мне,

Что незаметно в суматохе

Мог бы бежать на скакуне,

Когда отару драли волки,

Но не воспользовался я,

Чтоб стать подобием иголки:

Степь – неоглядная земля.



В семье Узбека постепенно

Ко мне привыкли, и я мог

Его послушать, сидя ленно

Вблизи его коротких ног.

С семьёю вместе за едою

Я тоже был у очага;







Своё высказывал порою,

Что и пастушья жизнь горька:

Пастух с утра до поздней ночи

В жару и стужу, в дождь, метель

С гурта овец не сводит очи,

А ночью степь ему – постель.

Узбек, случалось, напивался:

Любил поесть, вина попить.

Когда за разговоры брался,

Он мог часами говорить

И всё одни и те же речи;

Расчувствовавшись, умолкал,

Брал собеседника за плечи

И заунывно напевал.

Раз в состоянии запойном

Приблизил он меня к себе.

- Ты стал погонщиком достойным.

Вот, что ещё скажу тебе:

- Ты, руский раб, силён и молод.

Я, наблюдая за тобой,

Заметил, что ты ищешь повод

Сбежать от нас к себе домой.

Поговорим потом об этом.

А скакуна тебе я дам,

Возможно, следующим летом.

Да, ты, конечно, знаешь сам:

Монгол с конём, как в небе птица.

И не смотри на дочь мою,

Как жеребец на кобылицу.

Ха-ха, ха-ха, Монгол, прибью.

Узбек обнял меня за плечи,

Песнь заунывную запел.

Умолкнув, снова начал речи,

А я их, слушая, терпел.

Да, я глядел на дочь Узбека.

А как же было не глядеть,

Когда в ней видел человека,

Который мог меня жалеть.

Ей, может, было любопытно

Самой узнать, кто я такой?

Я замечал за ней, как скрытно

Следила девушка за мной







Пугливой, любопытной птицей,

Но взгляд монголки обжигал.

Встречался редко я с девицей-

О ней всё чаще вспоминал.

Алсу – так звали дочь Узбека.

Был сильный ветер как - то раз -

Попало что – то мне под веко,

И разболелся сильно глаз.

-Избавь, хозяин, от соринки,-

Прошу Узбека, чтоб помог.

У юрты, сидя на подстилке,

Алсу чинила поясок.

Узбек вдруг к дочке обратился:

-Алсу, Монголу помоги.

Я этой просьбе удивился.

Смахнув слезинку со щеки,

К ней подошёл с лицом печальным.

Узбек к отаре поскакал-

Вдвоём остались мы случайно.

Присев, я к небу взор поднял.

Вставая, девушка смутилась,

Мне говорит: «Не хорошо.

Беда с тобою приключилась.

Приподними лицо ещё

И подверни больное веко».

Тотчас исполнил просьбу я.

Боль довела меня до смеха.

Когда, дыхание тая,

Алсу достала из – под века

Соринку кончиком платка,

Ослабла резь в глазу, и нега

Приятно сердце облекла.

Я ощущаю облегченье,

Алсу в лицо смеётся мне,

Я забываюсь на мгновенье,

Что пленник я в чужой стране.

Поднялся, нежно взял в ладони

Головку девушки, и с губ

Снял поцелуем пыл в поклоне.

Алсу, попятившись, как жгут,

Пригнувшись, вывернулась мигом

И, вспыхнув утренней зарёй,







Уж разразилась было криком,

Стыд на лице прикрыв рукой.

А я, опомнившись, к лошадке,

Споткнувшись, ринулся бегом,

А на душе так было сладко,

Что видел только свет кругом.



Алсу потом меня стыдилась.

Уверен был я, что в меня

Она нечаянно влюбилась,

Любил красавицу и я.

Пасу овец и дух вдыхаю

Цветов заутренней степи,

Но даже в нём я ощущаю

Невольный поцелуй любви.

Уже три месяца кочую

И, исполняя рабский долг,

Всё проклинаю жизнь чужую

И представляю, что я волк,

Которого надзором травят.

Мне стали больше доверять.

Вдруг одного меня оставят-

Как на лошадке ускакать?

Трава в степи южнее суше –

На север тянутся стада.

Узбека в юрте я подслушал,

Что повернёт назад орда.

Забилось сердце гулко, часто,

Как осознал такую весть.

Стал о побеге думать страстно,

А было дум о нём - ни счесть.

Однажды слушал я Узбека

У очага в кругу семьи:

-Желаю знать я человека,

С которым делим юрту мы.

Себя в былое время ввергнув,

Я из него повёл рассказ:

-Мои родители из смердов.

Есть небольшой надел у нас,

Дом под соломенною крышей,

Что на краю села, и двор.

А город наш - по речке выше,







Там же и княжеский бугор.

Живём не только мы землёю.

Богаты птицей и скотом,

Бьём на охоте дичь стрелою,

А зверя крупного – копьём.

По сердцу девицы не встретил,

Нет у меня своей семьи.

Здесь я в глазах Алсу заметил

Опять стыдливые огни.

Лицо её порозовело,

Она, прикрыв его рукой,

Привстав, к отцу спиною села,

А тот, качая головой,

Взглянул на дочь с немым укором,

А мне в глаза сказал: «Монгол,

К твоей земле придём мы скоро

Туда, где рабство ты обрёл.

Ты защищался, но откуда

У смерда навык воевать?

-У нас в земле нередки смуты-

Пришлось учиться меч держать.

К тому же каждою весною

Воюем мы с какой – нибудь

Разбойной шайкою степною.

-Ты о мече, Монгол, забудь,-

Сказал Узбек сердито, властно.

Вдруг молвил он, прищуря глаз:

-Ну, вот сейчас мне стало ясно,

Какую раб овечку пас.



С утра безоблачное небо,

Что предвещало жаркий день.

Пасу овец, но что нелепо -

Узбек идёт за мной как тень,

И это мне надоедает.

Вдруг, взяв лошадку за узду,

Мне говорит, что отъезжает

По делу срочному в орду.

К полудню стало очень жарко:

В зените солнце - жгучий свет.

Овец несчастных было жалко,

Узбека что – то долго нет,







И вдруг я слышу стук далёкий,

Но не Узбека вижу я.

Какой – то всадник одинокий

На поводу ведёт коня.

Я удивился чрезвычайно,

Когда во всаднике узнал

Мою Алсу с лицом печальным,

И к ней навстречу поскакал.

Когда мы встретились, она мне,

Держа рукой моё плечо,

Волнуясь, как я видел, крайне,

Заговорила горячо:

-Монгол, отец мой был у хана,

Просил его тебя продать.

Мне это слышать было странно,

Что будто хочешь ты бежать.

И убедил он хана в этом.

Узнав о том, тебе коня

Я привела с собой секретом.

Беги, Монгол, в свои края,

Беги, зря время не теряя!

Я соскочил с лошадки здесь,

Сел на коня. Степь озирая,

Внезапно стал печальным весь.

Гляжу на девушку с тоскою,

Хочу сказать: «Прощай». Но вдруг

Ей говорю: «Бежим со мною!»

Но на лице её испуг,

С дрожащих губ слетают звуки,

Бегут слезинки по лицу:

-С семьёй не вынесу разлуки,

Скорей простись, Монгол, с Алсу.

Окаменевшую девицу,

Нагнувшись, я поцеловал,

Стегнул коня, и с места птицей

Меня к свободе он помчал.

Но проскакал гнедой недолго:

Куда нам деться от судьбы?

Смирил коня я, и он звонко

Заржав, поднялся на дыбы,

И, понуждаемый уздою,

Держа всё тело навесу,







Встал против хода головою.

-Монгол, Монгол, - кричит Алсу

И на меня кобылу гонит.

Я развернул коня на ход;

Помчались мы туда, где сходит

К закату солнца небосвод.



Скатилось солнце с небосклона

За неоглядный край земли.

Над ним пурпурная корона,

И будто степь горит вдали.

В низине тихой, полутёмной,

Куда мы въехали с Алсу,

Был тёплый воздух, словно сонный,

Как в зной в берёзовом лесу.

Необходим коням был отдых.

До наступленья темноты

(И до чего ж был сонным воздух!)

В траве высокой спали мы.

Я спал и видел степь ночную:

Над нею низкая луна;

Я вместе с овцами кочую-

Рабу и ночью не до сна;

Вдали недвижимые волны

Душистых трав, и тишина;

За мной следит Узбек безмолвно.

Здесь, пробуждаясь ото сна,

Алсу почувствовал я близко.

Стан гибкий приподняв, она

К моей груди склонилась низко,

Любовью страстною полна.

Девицу нежно, осторожно

Прижал к груди и говорю:

-Тебе, Алсу, ещё возможно

Вернуться чистою в семью.

Узбеку скажешь, что обманом,

Коварством я пленил тебя;

Когда на отдых встали станом,

Ты убежала от меня.

-Нет сил, Монгол, тебя оставить,

Я не вернусь домой к отцу.

Нельзя, нельзя судьбу поправить,-







Шептала трепетно Алсу,

-Чтоб жить с тобою так, как смерды,

Освою я ваш строгий быт.

Любить тебя до самой смерти,

Монгол, я буду, - говорит.

Ещё мне что – то говорила,

Но я её не понимал:

Девичья близость вдохновила,

Я вновь Алсу к себе прижал

И, пыл любовный сняв губами

С девичьих губ, вновь ощутил

Её невинность. И словами

Не передать, как я любил.



Воображаемою волей

Степь оказалась наяву.

Побег наш был суровой долей:

Мы ели годную траву,

А рядом были звери, птицы.

В жару на ярком солнце днём

Хотелось хоть какой водицы,

Мечтали встретить водоём.

Два жарких дня на солнце кони

Шли вяло в жухнувшей степи.

Подозревая, что погоня

Идёт по торному пути,

Решили мы с Алсу подальше

Держаться строго от него.

Спустя неделю, но не раньше,

Побег наш был в конце его.

Так думал я и не ошибся.

Мне попадались те места,

С которыми, охотясь, сжился.

Близка была моя мечта,

С которой жил в орде пленённым.

С утра повеяло грозой.

Вдруг небо стало затемнённым,

Пошёл из тучи дождь косой.

С Алсу мы спешились, и кони

В восторге были дождя;

Губами чмокая, в поклоне,

Глотали воду из ручья.







И пили мы с Алсу глотками,

И Бога славил я в тот час,

Что небеса разверз над нами

И напоил коней и нас.

Но прояснилось в полдень небо,

К земле опять полился жар

С потоком солнечного света,

И над землёй разлился пар

Такой густой, что невозможно

Вблизи увидеть что – нибудь.

С Алсу мы вскачь, но осторожно,

Опять продолжили свой путь.

Туман рассеивался скоро.

Вдруг плеск воды услышал я

Среди туманного простора

И под уклон повёл коня.

Туман рассеялся, и вижу

На том, родном мне, берегу

За речкой город, ясно слышу

Людей, собравшихся в толпу.

Вниз по реке шумит протока,

За ней серпистый поворот.

Кричу Алсу: «Ещё немного,

И мы с тобой увидим брод!»

За долгий путь устал конь рьяный.

Его хлыстом ударил я,

И он пошёл галопом вялым.

За мною следуя, меня

Догнав, Алсу опередила.

На длинном склоне у реки,

Откуда степь меня манила

В даль необъятную, враги

Переходили реку бродом,

Как на ладони были мы

Под необъятным синим сводом

Среди утоптанной травы.

Ударил колокол внезапно -

В степи разлился медный бас.

Мне стало горько и досадно,

Что страж врагов увидел в нас.

Шли тяжело по броду кони.

Вдруг я почувствовал спиной,







Что ханский воин из погони

В меня прицелился стрелой.

От городских ворот спустился

По склону к берегу дозор

И у воды расположился,

Чтоб нас расстреливать в упор.

Кричу ему: «Я руский, други!»

Вдруг впереди меня Алсу

Приподнялась и, вскинув руки,

Свалилась вбок, но навесу

Она свой стан ещё держала,

Но, повод выпустив из рук,

С кобылы на берег упала,

Издав в паденье слабый звук.

Алсу недвижимо лежала

Как будто в тихом, детском сне.

В её спине стрела торчала,

Предназначавшаяся мне.

Я слез с коня в кругу дозора,

Склонился низко и обвёл

Лицо спасительницы взором.

Вдруг слышу я: «Прощай, Монгол».