Партенит

Автор: Владислав Кожин


Давно то было, немногие лишь помнят этот век

растущие дубы среди седых камней у моря,

когда здесь появился первый человек -

Природы укротитель был спесив и непокорен.

Возвёл на кручах скал отвесных храм

и посвятил одной богине рьяно,

Стихии, что в его надежде, усмиряла

и отдых от ветров давала кораблям.

"Леса, что милостиво дичью наполняла,

звеня о ком, в траве шуршала свиристель" -

её рукам, здесь поселившись рано,

приписывал уменья давний человек.

И от того, как это дико место было;

как бури сокрушали в море корабли,

в пределах вверенной Природою земли,

все жители её, богиню-деву ту любили.

От слова здесь "партэнос" местность ту прозвали.

И храм, со временем, явил плоды свои -

к нему из южных стран таинственного края

раздумьями полнясь, стремились мудрецы.

Так местность эта стала Партенитом.

В лазурной дали, в нежной белизне

кричали чайки. Волны морской весёлый бег,

звучал у скал мотивом позабытым.

У храма на горе, для девы-Артемиды

зажгли огонь, сияющий в ночи,

который видеть здесь купцы могли.

И путник - частый гость Тавриды.



Над морем стонущих иль нежных волн

возвысился громадой ровной,

покрытый лесом тёмный холм.

Сбегая книзу - в пене прячет склоны.

Задумчиво плывут над ним, играя,

и долы, созерцая свысока,

немые, равнодушно облака,

скользя по склонам - росы оставляют.

Проносятся здесь годы долгой вереницей.

Промчались, скрылись. В синей вышине,

всё также слышен крик прибрежной птицы,

слетев едва с небес – морской грозит волне.

Давным-давно здесь миртом торговали

и в гавани стояли корабли,

что с дальних берегов дары везли,

сюда по морю шли груженые шелками.

Здесь гений эллинской земли

Нашёл в фантазиях приют.

Сюда он мыслью поместил

места привычные ему -

историю одну, что знают всё и все:

о деве юной, что во цвете нежных лет,

оставлена отцом своим, жестокий дал обет:

он обещался жертвою принесть

её ко трону Артемиды.

(Оленя что её, посмел убить

и в страхе поклялся - обиды

дочерней кровью искупить).

Немало мудрецов почтенных,

истории пленившись новизной,

избравши эпос иль язык живой

вверяли лире вдохновенной.

Поэтов сладкой песнею полнима,

жила история вне времени и лет.

Иных же песнь звучит нам и поныне,

иных – изгладился поэтов нежный след.



Так было. Время быстротечно изменилось,

пришёл других цвести черёд.

Ущелья горных рек и скалы горделивы,

остались здесь такими же, как в первый год.

Весной была прекрасна свежая равнина,

струясь, сбегали нити водопада

и грозная стена, темнея, Аю-Дага

по-прежнему из моря поднималась мирно.

Всё так же край сей мыслью посещался

прославленных в веках седых мужей,

вновь сценою прозрачной обращался

при воплощении изящных их идей.

Стал вдохновеньем Еврипида,

кто быстрой легкокрылою рукой

навечно яркий, праздно-молодой

для будущего облик сохранил Тавриды.

Ища, спустя века, оттенка нежный звук,

прельстясь Природы чистой красотой,

Парижской публики любимец – Глюк,

Пытливый обращал сюда взор свой:

к уступам голым, тёмным кипарисам

стремился духом Галлии певец.

Он муз был сын и оперы отец,

им образ Греции вновь музыкою писан.

Здесь гротов тёмных дремлющие своды,

славнейший из Фернейских мудрецов,

взял в качестве естественной основы

для песен, повести, для мудрых слов.

Ко брегу пенному, шумя где, и играя,

кружит вода, теснится быстрою волной -

народность где, забытая, жила дикая,

здесь гений вдохновлял он свой.

И пышными хвалами Сильному кадя, -

прославил он далёкие границы,

и образ Северной Императрицы -

с царицей таврской сравнял…



Сейчас же пыльною дорогой, в экипаже,

всё полудремлет праздный люд

не глядя на степенные пейзажи,

что быстро за стеклом бегут.

Нет дела многим до высот угрюмых,

стоящих круто над водой,

что стражи – гордою главой,

возвысились. И статью полнят думы.

Не чувствует никто теперь

и сердцем не стремится

знать, как к этой вышней синеве

стремились мыслию, как птицей

пристать хоть на мгновение во сне.

Слышна лишь песня у морского края,

цветут сады, и зреет виноград,

и солнечно блестят, каскадами играя,

шумит ключом росистым водопад.

И сладостно понятны песен звуки

птиц. И кипарисов сень темна -

петляя часто, далеко видна

стезя на горном здесь маршруте.

А ныне, лишь одной забавой

раскрашивая праздный век,

иной пройдёт стезёю славной

здесь утомлённый человек.

Влеком картинами Природы

вдруг путешественник вздохнёт,

остановится, - дальше побредёт

не зная тайн отжившего народа:

ни то, когда земля была

укрыта тенью виноградной,

Паслись когда тут рунные стада.

Оливкового греческого сада

аллея как свежа тогда была.

И дум бесплотных, бестелесных,

рой, стремился тщетно заглянуть

сюда, на кручи и отвесы

далёко устремлял свой путь.

И Рима, Греции полденной

поэты древних славных лет

несли творенья сладкопевны.

Не знает он, как ночью дивной,

Луной залив был освещён.

На холмах чёрных, в храме Дивы

жрецом народ был восхищён,

как мыслью тешась, Артемида,

больного пожалев раба-отца,

вдруг дочь его перенесла

на дикий беспокойный брег Тавриды.