Гляди, не оцезарей!

Автор: Денис Грабкин


“Гляди, не оцезарей, не пропитайся порфирой – бывает такое”, – писал Марк Аврелий, последний из “пяти хороших императоров” Рима, философ на троне, принявший вместе со своим титулом горькое наследие Нерона и Калигулы в виде чрезвычайно нездорового общественного климата в государстве. Проще говоря, Рим был болен. Ведь даже извержение Везувия, по преданию, было наказанием за разврат, царивший в империи. И вот, спустя много веков, я вновь открываю потрепанную книгу с бессмертным сочинением Аврелия – “Наедине с собой”, написанным как самоутешение в череде бесконечных разочарований в людях и в собственных силах, к сожалению, недостаточных для того, чтобы исправить саму природу вещей. Неторопливо шелестят пожелтевшие страницы… Жарко… Нестерпимо жарко… Вдруг что-то невыносимо загудело в ушах… Ну да, это ревущая толпа, а вокруг – каменная стена Колизея – грандиозного памятника человеческой жажде острых ощущений. Гул такой, что хочется зажмуриться и заткнуть уши, чтобы хоть как-то огородить себя от происходящего… Зрительские ряды переполнены, и ликующие римляне, как муравьи, лезут друг на друга, и всюду – гул, гул, гул… Только вдали, в императорской ложе, сидит скучающий человек небольшого роста и довольно скромного телосложения и смотрит куда-то сквозь толпу, сквозь сражающихся гладиаторов, куда-то за пределы этого кровавого действа. Глаза его то и дело закрываются от жары и тоски. Да это же и есть Марк Аврелий! Признаюсь, я представлял его несколько иначе…



***

Льва раскатистый рык пролетел над ареною,

И, ликуя, взревел Колизей в тот же миг…

Лишь сидела недвижно фигура Аврелия –

Император-философ главою поник.



Он смотрел на бессмысленно злые побоища,

Наплодившие сотни напрасных могил…

Жалкий лев по арене метался беспомощно –

Он как Рим на арене Истории был.



Опустились ворота, от вмятин неровные,

Оттащили убитых в кровавой борьбе…

“Тошно жить, если всюду повадки Нероновы…” –

И Аврелий, вздохнув, удалился к себе.



При огарке свечи, на помятом пергаменте,

Подбирал он упорно слова, но – никак:

“Что вы, люди, творите?.. Меня вы пугаете…

Нет… Опомнитесь, люди! Наверно, не так…



Не прельщает вас слава Гомера, Вергилия,

Не пленяет искусством вас скульптор, поэт?

Кровь – ваш бог, ну а зрелища – ваша религия,

Незнакома вам сладость духовных побед…



Как вы пошло толкуете счастье, достоинство,

Как ведете на смерть, о геройстве трубя…

Я бы гнев свой излил на бумаге, да стоит ли?

Только больно мне, больно мне, Рим, за тебя…”



Вот оплыла свеча, и средь скомканных записей

Он сидел неподвижно, закрывши глаза.

Колыхалась тревожно прозрачная занавесь –

За окном между тем начиналась гроза.



Застучали тяжелые капли по портику,

И как будто шумело в античном дожде:

“О согласии помните, помните, помните…”

И хотелось добавить: “… забыв о вражде”.



И в иные столетья такие же ливни шли

И смывали сомненья, как тягостный сон…

И Аврелий вдруг понял: роптания лишние –

Хватит только трех слов, чтобы высказать все…



…Есть слова, что в угоду написаны цензорам,

О колоссах на глиняных шатких ногах…

Но упрямо звучало: “Гляди, не оцезарей”,

Гулким эхом потом отзываясь в веках.



“Император!” Аврелий вздрогнул. За окном уже стихала гроза, свеча совсем оплыла и погасла, а в дверях стоял стражник. “Что случилось?” – спросил император. “Нет, ничего, просто караулил коридор и заметил, что вы как будто задремали…” “Ступай”, – ответил Аврелий. Вскоре он вышел на крыльцо. Во влажном воздухе стоял запах недавней грозы, и на листьях оливы все еще блестели тяжелые прозрачные капли. Завтра ожидались очередные гладиаторские бои, так ненавистные Аврелию. К тому же его мучил нестерпимый гул тысяч зрителей, а сам он все время ощущал себя невольным соучастником кровавого действа. Однако просто так взять и запретить зрелища он тоже не мог – сказывался печальный опыт предшественников, склонных не считаться ни в чем с народом и оттого навлекших и на империю, и на себя немало бед. Да и вообще – кто же любит философов, тем более на троне… Собственно, поэтому книги и были его единственным утешением, и в философии он находил то, что так тщетно пытался найти в окружающих – смысл существования.

Следующий день выдался еще более жарким. Казалось, будто не только иссушенный воздух, но и сам Колизей отнимал жизненную силу, и оттого сидеть на представлении было еще невыносимее. Всеми силами Аврелий старался не задремать. Чтобы хоть как-то отвлечься, он стал разглядывать богато украшенный статуями и барельефами парадный вход. Внезапно ему показалось, что откуда-то из темноты за густой колоннадой вышел старец в темном плаще. Император наклонился ближе к краю балкона и понял, что не ошибся. Теперь и зрители обратили внимание на странного гостя и мигом умолкли. Установилась странная непроницаемая тишина. Торжественно поклонившись Аврелию, старец приветственно поднял руку и, ни слова не говоря, медленно обвел взглядом пространство трибун, как бы призывая императора последовать его примеру. Тот послушался и внимательнее пригляделся к зрителям. Увиденное лишило его дара речи. Помимо привычных ему людей в тогах и накидках на скамьях важно восседали рыцари-крестоносцы с тяжелыми мечами наперевес, солдаты наполеоновских войск в синих мундирах и сам император Бонапарт, устремивший свой гордый взор на пространство арены. Где-то между головами зрителей мелькала хитрая улыбка Робеспьера, а с дальних рядов то и дело доносилось легкое позвякивание кольчуги Чингисхана. Неподалеку, облокотившись на жезл, на котором еще не высохла кровь убитого сына, сидел Иван Грозный. На верхней трибуне нервно потирал руки Гитлер, а в паре мест от него дымил своей трубкой Сталин, и оба с плохо скрываемой ненавистью косились друг на друга. “Что происходит? Где мы?” – воскликнул Аврелий, сам не понимая толком, к кому обращается. “Мы на арене Истории, – ответил старец. – Боюсь, что ваши худшие прогнозы небезосновательны… Буквально вчера вы имели смелость написать об этом, и, признаюсь, меня это весьма встревожило. А эти люди… Впрочем, миру еще предстоит узнать их”. “Но… кто они и как здесь оказались?” – Аврелий все еще с трудом подбирал слова. Однако старец продолжал говорить загадками. “Как оказались здесь эти люди – не имеет ни малейшего значения. Важно другое – как сделать так, чтобы они не оказались там, где должны оказаться. Или хотя бы так, чтобы они оказались там совсем не такими, каковыми являются сейчас. И вот тут, пожалуй, кое-что зависит и от вас. Я не отниму у вас много времени… Скажу лишь одно – когда будете дальше писать ваш труд, не рубите сплеча, оставьте людям надежду. Она всегда им необходима”. “Однако кто ты такой?” – только и сумел вымолвить Аврелий.



***

Я столько по свету плутал,

Извечной жаждою гоним,

Знакомьтесь, я – старик Плутарх,

Держащий на ладони Рим.



В глуби моих бездонных глаз –

И блеск мечей, и гром побед,

И в них за годы не угас

Моей души пытливой свет.



Я столько видел на веку

Людских пороков и страстей,

Что вряд ли кару навлеку

И от богов, и от властей...



Я столько видел палачей,

Что, словно кучка злых ребят,

Поизощренней, половчей

Себя потешить норовят.



Я, как сосуд, вобрал в себя

Под старость лет весь род людской,

И на него, почти скорбя,

Смотрю с глубокою тоской…



Обидно видеть, до чего

Доводит развращенный нрав,

Как толпы праздных драчунов

Живут, все сущее поправ…



Неужто, Рим, твоя судьба –

Быть лишь синонимом греха?

Молю, чтоб превозмог себя –

Но жизнь к моим мольбам глуха…



И лишь в моих туманных снах

Я вижу мир совсем иным –

Где полог с нас кровавый снят,

Где власть – не власть, и Рим – не Рим…



Что тут началось… Едва Плутарх окончил, как его оттолкнула появившаяся невесть откуда мощная фигура Александра Македонского, на лице которого светилось какое-то необычайное упоение то ли собой, то ли собственными историческими свершениями. Во всей его внешности чувствовалось что-то отталкивающее, что невольно выдавало в нем характер правителя, не терпящего соперников и инакомыслящих. При виде его Гитлер стал еще более нервно потирать руки, а Сталин довольно ухмыльнулся. “Вот про кого мы еще кино не сняли! Намек поняли, товарищ Большаков?” – обратился он к сидевшему рядом смертельно бледному министру кинематографии. Тот что-то сдавленно хмыкнул и судорожно закивал. Изобразив на лице ослепительно белую улыбку, за которой, если присмотреться, проглядывал оскал сильного и голодного волка, Македонский обратился к зрителям, которые с нескрываемым восхищением смотрели на пришельца из прошлого.



***

Как живется, потомки, в империи?

Что ж вы грустные – не пойму –

Так хотел я, чтоб весело пели вы…

Или, может, не рады чему?



Может, мало вам золота, роскоши?

Может, мало скотины, рабов?

Так хватайте чужое, не бойтесь же!

Мало ль рядом живет дураков!



Может, тесно в морали, в политике?

Преступайте границы – айда –

Только так и живут победители!

Вы же римский народ, не орда!



Что я слышу? Что был я жестоким?

Был тиран, похитрее менял?

И несчастьям людским, даже стонам

Я с ухмылкой надменной внимал?



Я отдельные земли в охапку

Сгреб и сшил воедино копьем,

И Историю, как вакханку,

Обесчестил на ложе своем.



Вам ли, люди, со мною тягаться?

Вам ли спорить со мною теперь

Да еще говорить про тиранства?

Знали б, сколько я тягот терпел…



Сколько ставили палки в колеса,

За спиной козни строили, но

Мы – не просто цари, мы – колоссы,

Нам особое право дано.



На меня сверхзадача возложена,

Что по силам лишь мне одному, –

Чтоб раздвинул границы возможного…

Что ж вы смотрите так, не пойму...



Да, коварен порою, не скрою я,

Да, на мне тень злодейства лежит –

Но таких уважает История,

А не тех, кто в сторонке дрожит.



Травоядным не место в политике,

Трусы жалкие – рыбий корм!

Перейду все границы, смотрите-ка,

Словно вброд перейду Рубикон!



Современники славят, как водится,

И отправят, хваля, на покой,

Ну а после – раздоры, усобицы –

Мы, колоссы, породы такой…



В памяти вспыхнули картины жизни другого тирана – Нерона, который, по преданию, наблюдал за горящим Римом с высокого холма и играл на лире, испытывая при этом немалое наслаждение, сродни наслаждению Герострата при виде горящего храма Артемиды.



***

Стоял над Римом в огне Нерон.

Смотрел на город с усмешкой он.

Внизу метались и грек, и галл,

Пока на лире Нерон играл.



И новоявленный Герострат

Смотрел, как грозно пылал Сенат...

Повсюду слышались шум и гам,

Пока на лире Нерон играл.



Ахилл и Гектор в земле давно,

Мужи-ахейцы в могилах, но

Подобно Трое, дымился град,

Пока на лире Нерон играл.



На пепелищах – куски одежд.

Уже не сыщешь былых надежд.

И стерлась жизни и смерти грань,

Пока на лире Нерон играл.



Внезапно издалека донесся чей-то гулкий голос. Сперва все подумали, что сам Зевс решил спуститься с небес, чтобы наставить окончательно распустившихся римлян. Но голос будто бы исходил откуда-то из самых недр земли, и, прислушавшись, присутствующие все-таки поняли, кому он принадлежал, – говорил сам вулкан Везувий. В его голосе сквозило негодование, но в то же время за ним скрывалось какое-то горькое разочарование, будто все происходящее имело к нему непосредственное отношение и причиняло Везувию нестерпимую боль.



***

Я – Везувий.

Я наивно желал человечьего братства.

Я везучий

В том, что силой со мною напрасно тягаться.



Вы помпезны?

Век Калигул и Крезов уж в прошлое канул…

Вы, Помпеи,

Нынче с неба наказаны страшною карой.



Пламенею

Я, на город ваш лавы поток извергая…

Вам не верю,

Раз живете вы, взора богов избегая.



Те же судьбы –

У Содома с Гоморрой, вы помните ль это?

Ваши судьи

Слишком долго от вас ожидали ответа.



Я – отмщенье.

Мною боги жестоко всех вас покарали.

Я – отшельник

На арене Истории, злобной, кровавой.



Пусть в сторонке

От нее я стою, но все видеть дано мне –

Все пороки

С высоты своей вижу я, как на ладони.



Богатеи,

Ваши виллы, дворцы я сметаю, как пешки…

Попотею,

Но от них не оставлю я ни головешки!



Лупанарий –

(уж простите!) в руинах, точь-в-точь после битвы –

Вам по нраву

Поразвлечься с гетерами вместо молитвы…



Дом поэта

Я не трону, золой его не замараю…

Пусть про это

Тот напишет когда-нибудь честно, с моралью.



На прощанье

Лишь одно вам скажу, хоть и рано прощаться:

Нет пощады

Тем, кто все преступает в погоне за счастьем.



Бойтесь, люди,

Возомнить себя выше всего на планете.

Бог не будет

Вас прощать бесконечно за это, поверьте.



Везувий умолк. Все присутствующие сперва сидели в каком-то странном оцепенении, словно фигуры жителей Помпей, застывшие под толстым слоем пепла, но на этом чудеса не закончились. Внезапная яркая вспышка на фоне закатного неба поначалу ослепила собравшихся, и только спустя несколько мгновений они увидели, как над ними, почти задевая своим огненным хвостом верхушку Колизея, пронеслось таинственное небесное тело.



***

А я – комета Цезаря,

Неведом мне покой –

И вот уж вечность целую

Кружу я над Землей.



Когда вы вдруг увидите

Меня в ночном часу,

То будьте, люди, бдительны –

Ведь горе я несу.



Холера ли, восстание,

Война, переворот –

Все вестница хвостатая

На Землю принесет.



Ах, как же настрадалась я

От ваших липких глаз!

Сивиллы, Нострадамусы

Гадают каждый раз…



Глядят они в созвездия,

Да вот душой – глухи…

А я несу возмездие

За ваши же грехи.



Ах, не пытайтесь вычислить

Вы даты новых бед,

И вместо формул вычурных

Послушайте совет:



Чтоб не гадать, не ссориться,

Не ждать с небес беды,

Не проще ль жить по совести,

Без крови и вражды?



Пролетев над Колизеем, комета оставила за собой ворох горячих искр, которые теперь одна за другой таяли в уже потемневшем вечернем небе. Внезапно на арене показался еще один гость, с появлением которого по рядам пролетел еле слышный шепот. Это был основатель Римской империи и самый первый ее правитель, герой многочисленных преданий – Ромул. Когда-то он был облачен в алую мантию с золотым подбоем – теперь же от былого роскошного облачения остались одни лохмотья, а сам бывший царь превратился в скелет – черные провалы глаз, скрипучая челюсть, торчащие ребра… Ромул был немногословен. “Дайте… покаяться…” – прошамкал он беззубым ртом.



***

Я – Ромул, тот самый, вскормленный клыкастой волчицей,

Над братом занесший в порыве кинжал, и с тех пор

Отмщения призрак за Римом незримо влачится,

Все новую требуя кровь, словно хищник степной.



Я – Ромул, я слишком старательный Каинов отпрыск…

В злой рок превратилось убийство, свершенное вскользь, –

Во взгляде всех братоубийц есть предательский отблеск

Огня моих глаз, брата Рема прожегших насквозь.



И пусть даже правда красивою ложью завешена,

Да так, что уже не найти от нее и следа,

Но если империя прежде на крови замешена,

Она не отмоет ее никогда, никогда.



Царя вы хотели, но сами стояли за меньшего –

За братца, что слишком смешливым был – в том и беда.

Но если империя прежде на крови замешена,

Она не отмоет ее никогда, никогда.



А нынче смотрю в небосвод – на востоке забрезжила,

Пророча забвение нам, новой веры звезда…

Ведь если империя прежде на крови замешена,

Она не отмоет ее никогда, никогда.



Порой уже хочется ближнему крикнуть: “Зарежь меня!”

Чтоб сгинуть красиво – едва ли. Скорей, от стыда.

Ведь если империя прежде на крови замешена,

Она не отмоет ее никогда, никогда.



Сказав это, Ромул, а вернее, то, что от него осталось, осыпался в горстку праха. Внезапный порыв ветра подхватил его и развеял частицы во все стороны. Быть может, только теперь Ромул обрел долгожданное успокоение…

Аврелий очнулся. Видимо, он задремал на представлении, и теперь он вновь увидел набитые до отказа трибуны и ревущую толпу. Нестерпимо палящее солнце уже клонилось к горизонту, и огромная черная тень стены Колизея все бледнее и бледнее вырисовывалась на пространстве арены. Через мгновение оттащили последних мертвых гладиаторов, загнали в клетки львов, и арена опустела. Толпа зрителей повалила к выходам. Аврелий же все еще с трудом приходил в себя. На секунду ему показалось, как в одной из мрачных арок мелькнула сгорбленная фигура старика в темном плаще… На всякий случай император тряхнул головой, но мысли не прояснились. Так все-таки сон это был или нет? Все перемешалось… Отпустив стражу, он медленно вышел из ложи и прошелся по остывающему песку арены. Кое-где на ней еще виднелась кровь. Тут Аврелию вспомнились слова, написанные им накануне, – “Гляди, не оцезарей”, и он твердо сказал себе: “Никогда”. На Колизей опускались тихие синие сумерки…



***

Мы давно на планете не первые,

Но, как яростно нас ни кори,

Все упрямо стоят империи

На крови, на крови, на крови.



И сегодня, хотя не просили мы,

Оживает прошедшее вновь:

Все течет по Майдану, по Сирии

Древних римлян замученных кровь…



И на мир наш, объятый безумием,

Вновь спускается кара с небес –

Стала в ядерной эре Везувием

Вдруг Чернобыльская АЭС.



Как страшна повтореньем История,

Коль ее не усвоен урок…

Человечность, так рьяно искомая,

Хоть бы кто-то тебя уберег!



Может, стоит начать нам все заново,

Коль расклад наш еще поправим?

Чтобы совесть не рухнула замертво,

Как под натиском варваров Рим…



2015 – 2017 гг.