Момент настоящей птицы

Автор: Женя Морозов


Они зашли с прогулки. Он грустил,

потупившись, в углу привычной клетки:

не бился, не чирикал – просто молча

сидел, прикрыв глаза, чуть завалившись

на бок и не старался шевелиться.

Хозяева-то – мама, папа, дочь –

давно подозревать его устали,

хоть знали: был он стар, тяжеловато

уже летал по комнате и часто,

полёт не дотянув до верхотуры,

садился на ковёр да отдыхал.

Свисала грудка, был слоистым клюв,

усталым – птичий лоск, но всё ж любили

его, как к своему к нему привыкнув,

по имени учили, говорили

про то, про сё и спрашивали даже

о том, о чём ни в жизнь бы не представил

растрёпанный волнистый попугай.

Ещё полдня тому, перед уходом

хозяев, он садился им на руку,

смотрелся в долгом зеркале от шкафа,

пытался клюнуть, что-то верещал

и зорко чистил перья, провожая;

когда ж они вернулись, увидали –

помёт его стал чёрен, лапы серы.

Как если бы сломалось что-то в нём,

хозяев угадав, он встать пытался,

шатался, шаркал, действовал крылами,

наверх дрожащей клетки взгромоздился

и так, едва не падая, сидел.

В его глазах слипались сон и ужас.

О чём он знал, смекнул ли, что такое

на свете происходит и что дальше

случится с ним в последний зимний вечер –

измерить невозможно; но пока,

подумав, папа взялся вызвать помощь;

звонил, смотрел советы в интернете,

готовился с утра к ветеринару,

рассчитывал в аптеку, увещал;

тихонько дочь в ладони колыбельной

хранила копошащееся тельце,

слезу держала, гладила, шептала,

надеялась на сказку невдомёк.

Из всех троих он был намного ближе

приручен к ней, давал себя потрогать,

хоть редко и ворчал ещё для вида,

но, видимо, ценил то, как она

его дневную клетку прибирала,

всыпала корма, чуяла, учила,

и главное – легко переводила

язык тревожный с птичьего на детский…

Уж время было к полночи, и мама

сказала ей: «Поспи, а я побуду

с ним рядом, послежу, покараулю».

И дочь легла, и верила во сне.

Что снилось ей, что виделось тревожно –

прошло едва ли больше получаса,

как мама разбудила, и по виду

её всё стало просто и понятно,

однако же ещё о том, что «умер»

она сказала словно бы с досадой,

хотя не понимала, как тут думать,

где чувствовать, чем гибель утрясти…

А впрочем, оба плакали, роняя

солёный жемчуг и смотря на тельце,

оставленное, с мутным страшным взором,

что знал теперь о свете нечто больше,

о поздней пустоте, о вечной правде,

но тайну, как и принято, сокрыл.

Настала полночь. На полу валялась

с отверстьями для воздуха коробка,

в которой собирались попугая

нести к ветеринару поутру.

На снегом облюбованном балконе,

стоял, куря о чём-то отрешённо,

молчащий папа и смотрел на звёзды,

а рядом, в припорошенном углу,

в коробочке, завёрнуто в газету

с парадом, некрологами, статьями

лежало тельце, что, по крайней мере,

уже теперь не чувствовало боли…



Потом они нашли другую птицу,

похожую на прежнюю, но всё же

невыгодную в качестве замены

того, кто прожил с ними девять лет,

того, кто пережил трёх попугаев,

не вызвавших такого огорченья,

того, кто понимал их и надолго

по-своему запомнил про себя.

Поскольку очень трудно быть готовым

к решению, что маленькая птица

так может быть похожа на родное,

на облако, на смерть, на человека.