образ веры

Автор: Михаил Меклер


Мы сами создаем себе образ веры, он как облако движется с нами

и не дает нам покоя и расслабления, жизнь теряет смысл, если не думать об

этом и не стремиться войти в это облако.....





Если один лежишь в огромной спальне

и обнимаешь бессонницу, закрывшись на замок,

ты понимаешь, что может быть печальней,

чем безисходность, когда ты одинок.



В часы ночные, предметы тяжелее

и мыслей скрежет глотает тишина,

подушки, покрывала кажутся белее

и пустота зеркал отражена.



А за окном зима - суровое дыхание,

как будто в комнате томительный покой,

остался край любви разочарования,

наедине с написанной строкой.



Ночь на исходе, наваждение сна,

чую волнение близкого взгляда,

руки теребят подушку сполна,

душно в душе, я слышу "не надо".



Моя милая, день то хороший,

Ангел мой, попавший во мщение,

не беспокойся есть вещи погорче,

чем смакование прегрешения.



Душно, ни ревность, ни старость

не удалят эту опухоль ночи,

где-то в душе шевелящийся нарост,

колит и трет судьбы позвоночник.



Во внешности спящей чей-то сторож.

Молчание - пауза, что за занятие,

считывать предсказание, как сон Божий,

стихами, пульсом, часами, заклятием.



Жарко. Так глина в руках задыхается,

чтобы стать чем-то на нас похожими,

жизнь коротка и быстро кончается,

так и умрем простыми прохожими.



Тени людей, как призраки ходят,

город и жизнь в нем совсем без надежд,

на небе бронхит ошалевший воет

и настигает несчастных, одиноких невеж.



Духовный разлом в мозгах свирепеет,

молодежь без идеи тоскует с пьяна,

интеллигенция вырождаясь, тупеет,

а будущего даль безнадежно черна.



Что будет? Если опять соберутся бродяги,

а мелочи не хватит, чтобы даже пожрать

и снова баррикады, оковы, гулаги,

власти не имущие начнут воевать.



О, страна моя, огромная и бескрайняя,

ты походишь на сумасшедший дом,

у человека в нем судьба печальная,

а обреченность есть его синдром.



Засучим рукава, да выйдем на простор

и посадим семя на поле чудес,

чтоб взошел из недр новый приговор

и народ России заново Воскрес!



Когда Вселенная теряет звёзды, как мелочь,

человечество торжествует в войнах и цирках.

Поэты молчат, не поймут смысла слова «вечность»,

а чудаки из цирковых обозов танцуют на опилках.



Тогда действует страшная сила народного волнения,

как песня дикая, как красное вино:

Это революция - пустое наваждение,

бессмысленно вошедшее в окно.



Да есть камни, чтобы строить и ваять

и есть жертвы, чтобы помнить и молчать,

есть патроны, значит будут их стрелять

и в отчаянии Аллаху Акбар рычать, кричать.



Мы напряжения в молчании не выносим,

кругом стихийный лабиринт и иноземный бес.

Нам слух ласкать значительностью просим

и положительных эмоций ждем с небес.



Подлинно во мне печаль живет,

душа висит над страхом пустоты.

Поэзия от бездны не спасет,

за все в ответе лишь кресты.



Лети душа над колокольней в высь,

пусть вечность на каменных часах,

показывает будущему мысль,

высеченную кириллицей в стихах.



Настал и мой черед живой,

чувствую крыльев размах иной,

мысли сами летят стрелой,

в строфы рифмой, одна за одной.



Мой маятник души и глух и строг

в висках стучит запретный рок.

Я открыл в себе лазоревый грот.

И не жду когда смерть придет.



Исчерпав свой путь, я в срок вернусь

и ответить за все, что написал не боюсь.

Из-за горизонта стране родной оглянусь.

Зайду в Храм и до земли поклонюсь.



Утроба неистовства - памятник кровотечению,

болью закрученная труба,

лаз из невиданного да в провидение,

начало судьбы, всей жизни раба.



Траурными вариациями в столетний переход,

тревожась надеждой до неба добраться,

свою тень приглашал головою в пролет,

чтобы из бедности на свободу прорваться.



Бежал пораженный, хохотом грешника

по судьбе лабиринта без остановок,

похожий на клоуна, или злого насмешника,

измученный от недомолвок и рокировок.



Запутался в блеклых сетях невезения,

отмечен за вольность свою небесами

и внезапно оглашенный за откровения,

окропил я золотом свою мечту с куполами.



Затем стремился в горяченном раже,

пробиваясь сквозь чащу жестокой реальности,

пролетал косые кошмары и ужасы даже,

пережил в полной мере тюремные шалости.



Все инфернальные признаки зла,

ссор чешую и обертки болезней,

запихал в чемодан и уволок на вокзал,

спрятал от глаз и засунул под лестницу.



Себя обгоняя, спешил до последнего,

нельзя же с одышкой такой прямо в пропасть,

туда, где оставили мы идеологию мышления,

да позабыли галдящую молодость.



Теперь за баварской кружечкой пива,

читаю бредни свои и горечь писания,

и ожидаю реакцию собеседника терпеливо,

чтобы повергнуть себя в истязания.



Жизни поход изо льда и песка,

в ликах и жестах навеки остался.

Страстью изнаночной освистал,

жаждой предсмертной пал, но пробрался.



День каждый раз кончался на дворе

и первая звезда на небе появлялась,

закат, как кровь висел на топоре

и отражаясь в небе, солнце любовалось.



Дом закрыл. Ворота на замок

и земля по совести остыла.

При свечах библейский слог,

сам себе я бормотал уныло.



Облака закрыли луч звезды

и вода в реке студеная чернеет,

чище смерть, чем муки от беды,

а земля правдивей и страшнее.



Догорали свечи и во мгле,

тишина настигла внутренние своды,

продолжал молиться я во тьме

за свет и благодушие природы.



Настал рассвет, и зорька поднялась,

и петух горланил во все горло,

новым днем жизнь началась,

Образ веры действовал покорно.