Зашивая

Автор: Лев Воробейчик


Я зашивал ее опять. И с треском лопалась спина, чтоб обнажить мое крыло,

отчаянно что тянет ввысь,

что куртку рвет в последний день. Чтобы зимы день не терпеть, трещала сзади белизна,

и неким чувством опьяня

Все двигало меня крыло — мотором лодки для двоих, работая на холостых. И, обходя сухую грязь,

в себя, конечно, погрузясь,

я лицезрел; мой город спит, не отошедший от зимы,

с востока не принесший мне плацартов пару и купе, не заставляющий меня крылом моим

теперь взлетать,

не говоривший мне о том,

что разойдется рваным швом то место, рвется где душа, где не должно быть, вроде,

шва,

где цельность, как заведено, как у других — всегда, давно,

и я, размазав грязи пыль, споткнулся и не воспарил. И приходилось зашивать;

а город начал отмирать. Чтобы в конвульсии его

Мне чудилось

Без слов

Без снов.



Я зашивал ее иглой. Любил я сам свою любовь, и даже город не любил, и даже не любил

и пыль,

и, как-то разом все поняв, просунув кисть через карман (в котором тоже есть дыра, что не зашить мне никогда),

я потянулся для крыла. Нащупать бы его пора.

Я выплюнул на грязь перо. И думал: «Это всё оно». Что рвет синтетику внутри,

толкает что любить и пить,

любовь любить. Для вкуса пить, и открывать в себе слова, писать их; гордо бьет стакан;

так вот, так вот,

подкладка — в пух. Замедлился мой сердца стук.

Я знал, что ангельским пером обязан быть мой приговор.

Я знал, что рвется изнутри все то, что я не мог вместить,

Я знал, что лучшее во мне слепым червем внутри, во тьме,

Я знал, засунув руку что

Я снова вытащу перо.



Я зашиваю ее вновь. Мой город — серый, полный снов, споткнулся снова о себя. Не заслужил, подлец, пера.

Игла дрожит. Перо летит. Я на коленях расстелил свою изношенную вещь,

Протертую до самых плеч...

Надеялся найти крыло. Я молод — может быть, потом?