Если бы не Карибский кризис...

Автор: Георгий Русанов 2




Была самая настоящая чудесная бабья осень! Ещё наверно ни одного листика, не успело упасть ни с какого дерева, ни в саду, ни в лесу, но за то всё кругом было обильно раскрашено в какие - то колдовские цвета, какими всегда отличается бабья осень в средней полосе России. Даже ракиты с их узкими длинными

листочками, правда, уже не зелёными, а необыкновенно серебристыми, стояли тихо и торжественно, может быть всё равно чувствуя свою неизбежную обречённость. Только зеленя, да не везде убранная сахарная свёкла, ярко выделяясь на серо-жёлтых квадратах полей, обманывали взор началом мая. Всё,буквально всё утверждало и жизнь, и действительность в надёжности бытия, его постоянства и стабильности. Но положение осложнял, откуда - то свалившийся на голову Карибский кризис, напомнивший о недавней войне,лишениях. Он звучал из каждой хаты, из каждого динамика, недавно протянутой, этим летом,радиосети. Кризис обнажил острейшую нехватку керосина и соли. Раскупали всё, но особенно заметна была недостаточная обеспеченность этими двумя предметами первой необходимости, которыми запасались все, и кто как мог. Так и осталась та осень в памяти щедрой на урожай и погоду, небрежной хранением керосина в каждом подвале, чулане, даже просто в деревенских сенях и хатах. Если бы не этот Карибский кризис то такой незабываемой колдовской осени в такой, зловещей, ожидающей непредвиденное, обстановке, в памяти нашей никогда наверно и не осталось бы.

Наступал тёплый осенний вечер, но солнце ещё не село. Разгоняли уже с пастбища скотину, на выгоне блеяли овцы и слышен был ленивый рёв уставших за день коров. Встречающие своих кормилиц, кто уже плёлся в конце стада, кто подходил к нему, ласково подзывая свою "Милку" и угощая её кусочками хлеба. В это время, именно в это, услышали все крик от хаты Максимовой, от их колодца, крик о помощи, крик детский! Когда я подбежал туда, то увидел несколько женщин и мужиков, наклонённых над обнажённым детским тельцем, лежащем в густой прохладной траве рядом с колодцем. Это была Нина, девочка около двух лет, одна, выбежавшая из сеней хаты, уже не кричавшая, а только с редко поднимавшейся грудкой с закрытыми глазами и большим закопчёным животом. Бабка их сгорбленная, с палкой, приковыляла с огорода и, ещё на подходе к неожиданной беде, запричитала шамкающими губами, упала на коленки и не придумала ничего кроме, как вытирать Нину своим грязным фартуком. Пахло горелыми тряпками и мясом. Было понятно, что Нина обгорела, облившись керосином из бутылки. Их, бутылок, стояло много в сенцах за дверью, заткнутыми газетными самодельными пробками, тоже на случай, опять же, развития кризиса. Люди метались, не знали что делать. Растерянность была у всех пока не прибежала ветврачиха, тётка Полина и откуда то подоспел мой отец, на ГАЗ-51, которые укутали Нину в какую - то холстинку и, не теряя времени рванули на Покровское в райбольницу. Потом к колодцу на рысях подъехали несколько подвод с бабами со свёклы, и начался, истошный крик тётки Зины, матери обгоревшей Нины! Она заламывала руки, заходясь в истерике, и умоляла всех дать ей Нину! Её держали, давали воды, как могли, успокаивали, после чего она снова билась и звала Нину. Этим трагическим случаем у меня отметилось тогда критическое ухудшение международной обстановки, обозначенное Карибским кризисом. Народ, до самого возвращения машины из Покровского, толпился у хаты, возле колодца, разделяя причастность к случившемуся. Я, правда, этого не видел. Бабка моя, вместе с мамой, поручили, или правильней, заставили меня, как старшего из оставшихся в хозяйстве мужчин, когда стемнело, найти нашего Миху, быка и пригнать его домой на привязь. А где его, чуть ли не годовалого, можно сейчас найти поздним вечером, даже начавшейся ночью ?

Я сел на свой велосипед, купленный отцом ещё прошлым летом и, ещё не зная с какого края деревни начать поиски Михи, поехал в Каменное, там было ещё не всё убрано свекольное поле. Полная луна так ярко освещала окрестность, что видно было не только всю лесополосу вдоль дороги, её гладь колеи, но и Теряево,- соседнюю деревеньку с редкими ночными огнями, и даже на горизонте Дубраву,- лес за речкой, километрах в десяти от нас. Обогнул головище Каменного. На той стороне раскинулся Широкий Луг, дед мой помнил, когда там его отец, мой прадед заготавливал торф. Посмотрел на Гремячинское поле, быка не было, да на старом жнивье ему и делать было нечего. С нашего края, от деревни, свёкла была уже убрана, поле утрамбовано колёсами многочисленных машин и тракторов, как на большаке. А дальше, в Гремячинскую сторону, она была собрана в вороха, но ещё не обрезана. Миха может был на свёкле, но на велосипеде здесь не особенно то проедешь, хоть и Луной освещены все неровности, комья борозд и рытвины. А Нина не выходила из головы. Перед глазами лежало детское неподвижное тельце прикрытое обрывками платьица. Трудно было представлять и тётку Зину, маму сгоревшей, а может всё таки пострадавшей ещё Нины. Ей ведь невыносимо больно было наверно сейчас, смог ли бы я вытерпеть такое испытание, не знаю. Я, помню, обжигался на костре, но не до копчёности. Было невыносимо больно.

А быка нигде не было. Я проехал все, собранные на обрезку вороха свёклы, но, и на самом свекольном поле, нашего Михи видно не было. На меже, против Никаноровой рощи развернул велосипед в сторону деревни, на её Березовский край,и поехал по полевой дороге, вдоль лесополосы. Не отступно думалось о случившейся трагедии. Таинственный свет луны, две полосы от колёс накатанной дороги, новый велосипед, ночь и божественная тишина располагали к раздумью весёлому, но перед глазами всё время вставала Нина. Старые тополя и редкие сосны кое -где выступали к дороге и накрывали её не облетевшими ещё своими ветвями. Лунный свет, отражённый от тополей, кажется, ещё больше освещал дорогу и заставлял блестеть обе её колеи. Не обыкновенная даже ночная теплынь, отгоняла тяжёлые мысли, но они всё равно возвращались под тихий шелест велосипедных шин, пока в лунном свете мне, почти отчётливо, показалось, что над дорогой, на придорожном тополе, что то, или кто - то висит! Я резко сбавил ход и, метров сто не доехав, остановился. Возвращаться по убранному свекольному полю было мучительно стыдно, хоть я был один, а продолжать движение по дороге не было сил. Долго раздумывая, я всё же рискнул продвинуться на велосипеде, не спуская глаз со страшного тополя. Только, когда осторожно подъехал на расстояние узнаваемости, понял, что висит на дереве офицерская плащ-палатка во весь размер, с развёрнутыми рукавами и склонённым капюшоном. Хоть у меня отлегло, но стало интересно, кто оставил "это" висящим на дереве? Зачем брали с собой, ведь была чудная сухая и тёплая погода? Я даже хотел снять эту плащ-палатку и увезти с собой, но победило то, что её забыли, а повесили не умышленно, что потом подтвердилось. И опять вернулась мысль о девочке Нине, которая не покидала уже до самого дома. У колодца всё стоял народ, в большинстве своём молча. Тётку Зину, кто - то из проезжающих машин, тоже ненормальною увёз к Нине, в райбольницу. Бык мой наверно пожалел меня и пришёл сам. Когда приехал отец с тёткой Полиной, народ стал расходиться по домам, как и стоял, молча. Утром из правления сообщили, что бы отец ехал за тёткой Зиной и её девочкой Ниной, умершей.

А Карибский кризис благополучно разрешился быстро, в течение нескольких месяцев, и в памяти остался, больше, из-за никогда не бывалой у нас такой Бабьей осени.