Сокольники

Автор: Аркадий Паранский


Сокольников неспешность узнаю

С осенней хлипкой прелью под ногами.

Они застыли в царственном строю,

Попав в переплетенье полигамий...



Дорожки, уводящие в миры,

Сокрытые от суетного взора,

Синичек с зеленушками пиры,

Ворон неистребимые дозоры...



У белок — межсезонья беготня:

Запасами пополниться мечтают.

А на веранде детской — ребятня

В качелях ржавых весело летает.



Мамаши — чуть в сторонке, закурив,

Азартно обсуждают взбрыки моды.

Динамика смешной речитатив

Несёт в эфир пророчества погоды.



Собачники прогуливают псов,

командами соперничая с лаем.

На спортплощадке — нецензурность слов

Приличия в игре не соблюдает.



И — я ... Стою — в раздумья погружён,

Охваченный спокойствием и негой.

Заворожил прощальный перезвон

Средь первых закруживших хлопьев снега.



***





Мартовским котярой улыбаюсь солнцу,

Небу голубому и синичкам...

А пойду-пройдусь-ка по морозцу

В парк любимый... Накидаю птичкам

Семечек и резанного сальца,

Дабы не скучали и резвились,

Белочек побалую скитальцев,

Раз к моим Сокольникам прибились...

Поброжу по солнечным аллеям

Средь родных берёзовых устоев...



Что бы ни случилось - не жалею...

Эта жизнь чего-нибудь да стоит!



***





Пожалуй, далеко ещё до стужи,

и ничего что дождик льёт и льёт...

Пойду бродить в Сокольниках по лужам,

а вдруг мне в дождь чертовски повезёт

увидеть то, что с солнышком не видно,

что скрыто от прищуренности глаз

и прячется за рожицей ехидной

и за глумливым смыслом едких фраз...

А вдруг в дождливом слякотном неврозе

удастся непременно разглядеть

тот яркий луч, присущий чистой прозе,

и в нём простую искренность узреть

и услыхать запрятанную нежность

за перезвоном капельных маримб,

звучащих, по-осеннему, неспешно,

в мерцаньи лесо-парковых марин,

покуда далеко ещё до стужи...

И не беда, что дождик льёт и льёт...

Иду бродить в Сокольниках по лужам,

а вдруг мне в дождь чертовски повезёт...



***





По листве шуршат шаги...

Очумев от позолоты,

шепелявя, две ноги,

разрушая листьев гроты,

погружаются во мрак

и, осколками взрываясь,

постигают самый смак,

в мир кленовости врываясь...

Будоражат падший рай,

шебуршат, идя по злату,

ощущая жизни драйв,

с волшебством себя сосватав...

Поднимают чехарду,

торопя листву, как стрелки,

и, кусочками Шавру

разослав приветы белкам,

вдруг... вступают в мир иной -

в мир асфальтовых покрытий...

Две ноги идут со мной -

золотые... Их не скрыть мне

и не спрятать от других,

тех, что ходят по асфальту

средь не зрячих и глухих

и растрачивают сальдо,

дебит в кредиты вогнав -

пуще воли есть охота...

У меня ж казна полна

листопадной позолотой...



***





Опал лицом осенний лес,

застыл разводами агата.

Лежалых листьев рваный срез

кровит остатками заката.

Затихли птицы, иногда

лишь чёрно-белая сорока

разносит новости... И там,

где леденистостью до срока

искрились лужи, бродит тень,

ступая ультра-фиолетом.

Темнеет... Угасает день,

скрывая сумеречность света...



***





Салатовой опушкой

с утра покрылись вербы.

Берёзки на опушке

белёсо-чёрной зеброй

разбеливают зелень.

В лилово-фиолетность

осанистые ели

рассовывают бедность

своих усталых веток

и прошлогодних шишек.

А рядом — клёнов детки

играют в кошек-мышек

с ковром из робкой сныти

и мамками без мачех

и сразу «в дамки» выйти

стараются из матча.

И тут же хор пернатых,

пронырлевых синичек,

концерт в своих «пенатах»

без прав дают без птичьих...

Весна на всю катушку

несётся по подлеску —

от чащи до опушки —

со всем весенним блеском!



***





Кадмия да стронция

в зелени намешено.

Отпечатком солнцевым

проникает вешнее

под покровы таинства

вечного прозрения,

позабыв про Каинов

в их перерождении

в златоглавых Авелей -

первозванных рыцарей,

стебельковой сабелькой

отстоявших принципы

главного призвания

жёлтеньких фонтанчиков -

позолото-мании

первых одуванчиков...



***





Ладошки выставив наружу,

ковёр из крохотных кленёнков

парит в кругу кисличных* кружев

под изумрудно-белой плёнкой

слегка изнеженных черёмух,

к дубам безропотно прильнувших.

Он замер в ожиданьи грома

от первых молний, полыхнувших

над поседевшим старым парком,

в весну, по-прежнему, влюблённым,

и сквозь аллей высоких арки

глядит на кроны взрослых клёнов:

на их кисейные вуали**,

вдруг разрываемые ветром,

цветки которых, вспыхнув, стали

частицей солнечного спектра...





* - кислица



** - ««А на клёнах — дымчато-сквозная с золотыми мушками вуаль...» (И.А.Бунин. «Из окна»)





***





Кислички* шёлковая прядка

на прошлогодний мох упала,

и первый шмель за первым взятком

летит под сенью опахала

кленовых тоненьких росточков,

раскрывших листики-ладошки

под родниковый и проточный

игривый лучик заполошный,

проникший солнечным зайчонком

в альковы крохотульных лужиц

росинок новообращённых

цветеньем белоснежных кружев...



***





В болотной зелени пруда

мусатовские тонут ивы,

неповторимости придав

прозрачной плоскости. Игриво

по ней волной вскипает рябь

от севшей парочки утиной,

встречая солнце звонким «кря»

разноголосицы единой

в тиши берёзовых аллей,

склонивших хромовые кроны

с одним желанием: скорей

увидеть солнечные схроны

и отражения в пруду

через задумчивые ивы,

которые, как прежде, ждут

того, кто бродит молчаливо

среди коричневых теней

вдыхая запах изумруда

берёз, стремящихся во вне

пространства замкнутого круга...



***





Иду вдоль солнечной аллеи

по расцветающему парку.

Стволы берёз в тенях белеют

рефлексным отраженьем ярким,

разлив салатовую свежесть

на перламутр дневного неба.

Они, как в молодости, — те же,

заводят свой зелёный невод,

поймать пытаясь рыбу-солнце

с её хвостатыми лучами,

смешав салатовость и бронзу

в crescendo вешнего звучанья,

и на меня бросают взгляды

с забытой дерзостью подлеска,

невольно замершего рядом

в часы их солнечного блеска...



***





Рыже-бурые, буро-рыжие

проступают в просветах пятна

средь стволов, ярким солнцем выжженных

до белёсости небо-ядной.



Сеть раскинута паутинная

из ветвей, в синеву проросших

и начавших сезон путиною

в море облачно-заполошном.



А добыча в испуге носится,

изменяя под ветром форму,

и сама как бы в сети просится

из азарта хмельного шторма.



Межсезонное лихо-радие

по сокольничьи разрезвилось

в горстке дней, у зимы украденных,

чтобы сердце сильнее билось...



***





Под хруст шагов, под треск промёрзших сосен,

под нежным пухом падающий снег

меня белёсой скатертью уносит

тропинки хрупкой сказочный ковчег:



несёт средь шапок полусонных елей,

среди застывших клёнов и рябин

в молочно-распустившейся купели

переплетений белоствольных Инь...



Метель проникнуть силится за ворот,

тотчас же превращаясь в ручейки,

напоминая, что ещё не скоро

полынь засеребрится у реки,



и ласточек крикливое круженье

ещё не скоро будет веселить

прогретых вод неспешное теченье

и их желанье бесконечно плыть...



Снежинки тают в варежковой шерсти

и отдаются каплями в ладонь,

даря одну из бесконечных версий

про чувств неумирающий огонь,



который разжигается потоком

воспоминаний под слепящий снег

и хруст шагов, направленный к истокам

волшебной сказки, замершей на век...



***





И только дятел нарушает тишину

своим непостижимым пиццикато,

отсчитывая ломкий строй минут

и в эхе повторяясь многократно,



блуждающем средь сосен и берёз,

среди рябин, от снега поседевших,

привычных к череде метаморфоз

природной сути по лесу грядеши...



Упрямый музыкант и виртуоз

подобен пиркуссийному оркестру,

играющему в слякоть и мороз

под руководством чуткого маэстро.



Во фраке, элегантный, как всегда,

в манишке белой с красной оторочкой,

любимец звонко тенькающих дам

и их неугомонно-шустрых дочек,



горластых свиристелей, снегирей,

хохлаток, воробьёв и зеленушек,

он пробуждает ритмикой своей

концертный зал, до времени уснувший.



Струится пиццикатный перебор,

морзянкой растекаясь по эфиру

и возвещая певческий собор

во славу оживающего мира.



***





Ноздреватый поржавевший снег

чавкает сердито под ногами,

покидая парковый ковчег

с жизнью многодетных полигамий,

состоящих из притихших лиц

ветреных деревьев и подлеска

в окруженьи взбалмошных синиц,

время "Ч" определивших веско.

А оно — в нахлынувшей весне,

как всегда возникшей ненароком

сквозь внезапно поржавевший снег

и тепло, пришедшее до срока.



***





В проталинах рыжих наброском пастозным

пейзаж оживает от долгого сна

под ропот кленовых стволов варикозных,

не верящих, что наступила весна

ещё молодая, почти несмышлёныш,

с утряным морозцем, оттаявшим днём,

и взглядом лучистым слегка удивлённым,

сияющим ярким лазурным огнём

средь охристых веток, разбросанных сетью

по звонкому небу ловить облака

и нежно-прозрачным их воздухом метить,

в дождливые не превратились пока,

пока не пролились весёлым потоком

на всеми забытый, покинутый снег,

чтоб шумно вернуться к заветным истокам,

где вновь пробуждается славный ковчег,

от носа до самой кормы населённый

жильцами, по осени впавшими в сон...

Плывёт старый парк по аллеям из клёнов,

начав предпремьерный весенний прогон.



***





Тропинки леденистой мерный хруст

диктует ритм синкопный под ногами,

рождающими брызги микро-друз

из солнечных crescendo в звонкой гамме.

Кристаллы сине-жёлтые летят

и радугами падают на лужи,

которые восторженно глядят-

ся в синеву сквозь сеть пурпурных кружев

ветвей, вписавших томную лазурь,

расчерченную поллаковской кистью,

на холст ещё не выстраданных бурь

от бурных чувств и потаённых мыслей,

скрываемых в порочной синеве

внезапно разыгравшегося марта

и впавшего в греховно-чистый цвет

и искус налетевшего азарта.



***





Мазками белил в бирюзово-лиловом

прочерчены ветви плакучих берёз,

раскинутых вязью по бронзовым кронам,

слегка задевающих облачный плёс.



А рядом дубы в янтаре подмалёвка

стоят величаво средь жёлтых осин,

которых охряно-льняная поддёвка

собой оттеняет прозрачную синь.



Сиена на липах почти облетела,

и чернь их стволов в позолоту легла

прикрытого лиственным ворохом тела

подлеска, забывшего прелесть тепла.



И ели, добавив бордово-зелёных,

прошлись мастехином по тёмным местам,

от вязов и ясеней к огненным клёнам,

поставив на всём завершения штамп.



Ковром растеклась живописная роспись

по парку, даря золотой колорит,

где каждой тропинкой прощальная подпись

«Октябрьская осень» на солнце горит.



***





… и по траве пройдусь пастозной,

закрасив листьев кракелюр

в кленовых жёлто-красных звёздах

с рисунком выцветших нервюр;



взрыхлю багровую поверхность

слегка пожухлого ковра,

нарушив чувственность и верность

тропинок средь аллейных врат;



прильну к стволам берёзок томных,

их трепет тела ощутив,

и по коре поглажу тонкой,

чтоб голос прошлого утих;



а после выйду на поляну,

в разливы солнца окунусь

и от щедрот немного пьяным

в реальность города вернусь.



***





Пуантельно-огненно,

утончённо-stretch-ево

пишет осень охрами

росписи по "глетчеру"

бирюзово-синему

с примесью лилового,

разбавляя киноварь

в охристость соловую

розовым с белилами

вперемешку с палевым,

чтобы вышло стильное

да похлеще Палеха-

Жостова-Федоскина —

деликатно-статное,

вроде бы не броское,

а по виду — знатное,

в переливах лаковых

нежно-перламутровых

отражений знаковых

предвечерне-утренних,

встреченных торжественно

тропками-аллеями,

сохранив божественность

в красках, чуть алеющих...



Рдеют в синей млечности

золотые росписи,

как подарок вечности...

Благодарствуй, Господи!



***





Концентрируясь в аллеях

круго-светными лучами,

солнце проблесками тлеет,

вечер осени встречая:



то заискрится на ветках,

то стволов коснётся тусклых,

то замрёт в скамейках ветхих,

то мелькнёт в тропинках узких;



то пройдётся по верхушкам,

охрой выкрасив деревья,

то мазками красных мушек

брызнет в облачные перья;



то, расщедрившись не в меру,

разольётся перламутром,

то опять вернётся в серый

то ли вечер, то ли утро;



улыбнётся напоследок

осыпающейся роще

и, судьбе отдавшись слепо,

улетит к закату в ощип.



***





Какая тишь по парку разлилась,

каким раскрылась вдумчивым покоем,

отдав пушисто-белому во власть

надолго опустевшие покои...

Задумчивы стволы седых берёз,

чернеющие клёны молчаливы

в стране внезапной снежности и грёз

о том, как были сказочно красивы

всего-то пару месяцев назад,

когда гордились праздничным убранством,

гуляющих приковывая взгляд

и позабыв о времени коварстве,

как будто бы не зная, что оно

идёт себе вперёд неумолимо,

уверенное только лишь в одном,

что нет возврата в миг неповторимый,

и что к нему пути не проторить

и не вернуть счастливые мгновенья,

в которых было так прекрасно жить

и ощущать судьбы благоволенье.

То было... Но сейчас притихший парк

застыл, подснежным дрейфом поглощённый,

слегка похожий на старинный барк

с командой редких парочек влюблённых...



***





В белой шубе, в белоснежной шапке,

высший шик представив гардероба,

снегопад не валко и не шатко

дефиле устроил вдоль сугробов.



От бедра вышагивают ели

недоступность пряча в пышных ветках,

а кустарник дышит еле-еле,

для показа выставив горжетки.



Замерли ансамблево берёзки,

в пуховые вырядившись шали

и простые платья в блёстках броских,

haute couture с pret-a-porter мешая.



Клёны в свитерах из белой шерсти

и шарфах пушистых белых-белых

открывают стиль спортивных версий

для коллег решительных и смелых.



И дубы выходят стройным рядом,

щеголяя удалью и статью

в белых фраках и бросая взгляды

на рябин, зардевшихся не кстати.



Дефиле стремится к апогею.

Кутюрье прощается неспешно

и уносит снежность, душу грея

будущим творцам потоков вешних.



Мерно гаснет занавес парада.

Буйство белых красок иссякает.

На асфальте парковой ограды

дефиле кончается... и тает...