Апофеоз Абсурда. ЧЕтыре

Автор: Виталий Ханин


«До тех пор пока невроз остается частным делом, коренится исключительно в личностных причинах, архетипы не играют никакой роли. Но если речь идет об общей несовместимости или ином вредоносном, производящем неврозы у относительно большого числа людей, то мы должны предполагать наличие констеллированных архетипов. Так как неврозы в большинстве случаев являются не просто частным делом, а социальным феноменом, мы должны предполагать, что в этих случаях также подключаются архетипы. Происходит активация соответствующего данной ситуации архетипа, в результате чего скрытые в нем взрывоопасные силы приходят в действие — часто с непредсказуемыми последствиями».

(Карл Густав Юнг: «Аналитическая психология»)



«В то время как американцы производят айфоны и айпады, немцы – автомобили, а итальянцы специализируются на одежде и обуви, россияне производят нравственность».

(Виктор Шендерович)



1.

Спектакль закончился. Зрители медленно стали расходиться. Фельдбин и Глумов встали и пошли к сцене. Они ступали разлаписто и крепко, словно под ногами у них был не паркет, а кренящаяся палуба, раскачиваемого блогерами броненосца; в этот момент Петр(Галиен) испытывал к ним почти симпатию. Поднявшись по боковой лесенке, они исчезли за кулисами. Петр опрокинул в рот остатки ханжи с коКАИНом и... фантастическими красками засверкали «Основные черты современной эпохи», и словно Джин, из темных глубин бессознательного явился Петру немецкий философ Иоганн Got-либб Фихте (1762-1814) и, воплотившись в один из Фактов Петровского Сознания загадочно произнес: «...возможны случаи, когда в одно и то же время переплетаются и сосуществуют рядом одна с другой в различных личностях различные по своему духовному принципу эпохи. Можно предполагать, что сказанное приложимо и к нашему времени. Поэтому наше, применяющее к современности априорный принцип наблюдение мира и людей должно охватывать не всех живущих в настоящее время индивидуумов, но только тех, которые действительно являются продуктом своего времени, и в которых это время выражается с наибольшей ясностью. Быть может, есть среди современников такие, которые отстали от своего века, так как в течение периода своего развития не приходили в соприкосновение с широкой массой индивидуальностей, а тот узкий круг, в котором они развивались, представлял еще пережиток старого времени. Другие, может быть, опередили свой век и уже носят в своем сердце зачатки новой эпохи, в то время как вокруг них господствует старая для них, но на самом деле действительная, подлинная, современная эпоха».

В конечном итоге информация в виде электрических импульсов поступила в зрительный центр коры головного мозга, находящийся у Петра в затылочной части... Здесь, электрические сигналы объединились и сформировали зрительный образ, который с трудом поддавался осмыслению... Это было похоже на зарисовку одного из эпизодов первых дней революции 1917 года в Питере, (которую оставил писатель Александр Станкевич верному ленинцу Владлену Логинову): "Барский экипаж привлек внимание. Пара вороных лошадей в сбруе с серебром, на дверцах - гербы... В толпе поднялся хохот, улюлюканье...

- Сворачивай! Кончились ваши прогулочки!

...Внезапно двери кареты распахнулись, и оттуда выскочил на мостовую старый господин в шубе. Я узнал в нем члена Государственного совета князя Барятинского. Шуба на нем распахнулась, открыв всем шитый золотом мундир. Наверное, князь подумал, что его величественный вид заставит толпу отхлынуть. Он поднял руку в замшевой перчатке и хрипло крикнул:

- Я еду к князю Голицыну, председателю совета министров! Отпустите лошадей! - Не командуй, генерал! Нету больше председателев!

Барятинский задыхался, у него не хватило сил сдержать бешенство.

- Хамы! - закричал он с ненавистью.

- Долой с дороги!

Сгрудившаяся вокруг кареты толпа уже не смеялась, она утратила свое добродушие... Какой-то солдат в затрепанной шинели (никогда не игравший в GTA) шагнул к князю и, подняв винтовку, со всей силой стукнул его прикладом по голове. Барятинский рухнул. Темная вмятина на лбу наполнилась кровью. Соскочившие с козел кучер и лакей впихнули в карету уже мертвое тело. - Гляди, товарищи! - закричал кто-то в толпе. - Пожар! - Над Невой распухало, ширилось черное облако дыма. Горело здание Окружного суда".

Петр слышал, как «продукт своего времени, в котором настоящее t выражается с наибольшей ясностью», помчался спасать здание Окружного суда... Сам же Петр стал не спеша возвращаться в себя, то есть в Галиена, как когда-то, после длительного «соприкосновения с широкой массой индивидуальностей», возвращался из Европы в Россию Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765)!!! И по мере того как, «опередивший свой век» Ломоносов приближался к родным просторам, «неся в своем сердце зачатки новой эпохи», Петр-Галиен с холодным равнодушием вспомнил лекцию советского физика Петра Капицы (1894-1984), в которой Капица заметил, что «на Западе почти не знали научных работ Ломоносова как физика и химика, в России его работы также оставались или неизвестными, или забытыми. Так продолжалось до начала нашего столетия, когда профессор физической химии Борис Николаевич Меншуткин как ученый стал изучать оригинальные научные труды Ломоносова по химии и физике. Меншуткин перевел с латинского и немецкого работы Ломоносова, критически изучал не только основные труды, но и переписку и личные заметки Ломоносова. Таким образом, только через 200 лет мы узнали, над чем и как работал Ломоносов».

Петр-Галиен окончательно пришел в себя... ничему не удивляясь, он сидел за столиком, наслаждаясь музыкой и сиянием огней. В прошлой жизни он любил ужинать в одиночестве, ибо это давало ему возможность подумать о квантовых скачках, а также погрузиться в атмосферу, царившую вокруг. А сегодня театр был полон красивых, изысканно одетых женщин и мужчин.

Два столика рядом с ним были заняты — за одним сидела компания людей одного с ним возраста или чуть постарше, а за другим — «Гора сокровищ»... в белом костюме Джеймс Колозимо (1878-1920), по прозвищу «Джим Бриллиант» и певчая птичка по имени Дейл Уинтер.

К столику Петра подошел официант, и он заказал обед.

— А какое вино вы будете пить?

— «Шатонеф-дю-Пан», — негромко сказал Петр.

Джеймс Колозимо повернул голову в его сторону и взглянул на Петра. Их глаза встретились, и «Джим Бриллиант» улыбнулся.

— Прекрасное вино! — сказал Колозимо.

— Спасибо. К такой обстановке подходят только изысканные вина...

Петр посмотрел, как официант открывает бутылку, потом попробовал вино, встал и пошел к столику, за которым сидели Министр культуры РФ и Хирург. На Петра смотрели. «Господа и товарищи, - думал Петр, медленно шагая по странно раздвинувшемуся залу. - Сегодня я тоже имел честь перешагнуть через свою старуху, но вы не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, черт бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека!..» и эту Л ЕРмонтовщину, с бесконечно лишними людьми, засеВшими в думе Петра...

- Тесла-Месла... Сам-сла-ты-сла-Крыс-ла... – говорил министр. Хирург сидел завороженный. Петр приблизился к столику, а министр, не замечая его, продолжал:

- Вообще-то всякое утверждение для начала должно быть доказано. «Доказательства» типа «всем известно» или «очевидно, что…»… не годятся. Россия – отсталая страна? Хорошо. Не будем даже спорить, а обратимся к фактам. Давайте рассмотрим разные стороны жизни России на предмет: в чем она отстала, от кого и в какой степени. Разговор на эту тему может получиться скучноватым...

«СкучноВатным» - послышалось Петру. Без сомнений, рассказы «О социальном вопросе в России», написанные Фридрихом Энгельсом в 1875 году, были куда увлекательнее: «Россия, несомненно, находится накануне революции. Финансы расстроены до последней степени. Налоговый пресс отказывается служить, проценты по старым государственным долгам уплачиваются путем новых займов, а каждый новый заем встречает все больше затруднений; только под предлогом постройки железных дорог удается еще доставать деньги! Администрация давно развращена до мозга костей; чиновники живут больше воровством, взятками и вымогательством, чем своим жалованьем. Все сельскохозяйственное производство — наиболее важное в России — приведено в полный беспорядок выкупом 1861 года; крупному землевладению не хватает рабочей силы, крестьянам не хватает земли, они придавлены налогами, обобраны ростовщиками; сельскохозяйственная продукция из года в год сокращается. Все это в целом сдерживается с большим трудом и лишь внешним образом посредством такого азиатского деспотизма, о произволе которого мы на Западе даже не можем составить себе никакого представления, деспотизма, который не только с каждым днем вступает во все более вопиющее противоречие со взглядами просвещенных классов, в особенности со взглядами быстро растущей столичной буржуазии, но который в лице нынешнего своего носителя сам запутался, сегодня делая уступки либерализму, чтобы завтра с перепугу взять их обратно, и таким образом сам все более и более подрывает всякое к себе доверие. При этом среди концентрирующихся в столице более просвещенных слоев нации укрепляется сознание, что такое положение невыносимо, что близок переворот, но в то же время возникает и иллюзия, будто этот переворот можно направить в спокойное конституционное русло. Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развернут ее дальше и быстро выведут за пределы первого конституционного фазиса...»

- Они кукарекают, от злости захлёбываются, помелом метут и провоцируют, а мы действуем, и они должны это понимать – словно выйдя из оцепенения, заявил Хирург.

Петр все прекрасно понимал! И на его лице появилась единственная штирнерская улыбка: «Кто в наши дни находится в оппозиции, тот жаждет отпущения на свободу, кричит об этом. Требуют, чтобы государи признали своих подданных «совершеннолетними», то есть дали им самостоятельность (эмансипировали их). Ведите себя как со¬вершеннолетние, и вы будете таковы без всякого признания, если же вы не ведете себя так, то не достойны этого, и никакое признание не сделает вас совершеннолетними. Совершеннолет¬ние греки изгнали своих тиранов, и совершеннолетний сын становится независимым от отца. Если бы эти греки ждали, пока тираны милостиво дадут им свободу, им пришлось бы долго ждать. А сына, который не хочет стать самостоятельным, разумный отец прогоняет из дому и оставляет дом только для себя: поделом дураку. Человек, которому «даровали» свободу, не что иное как отпущенный на волю крепостной, libertines (освобожденный), собака, которая тащит за собою обрывок цепи. Он, несвободный в платье свободного, – точно осел в львиной шкуре».

– Добрый вечер, Владимир Ростиславович. Отдыхаете?



Министр вздрогнул и несколько секунд глядел на Петра, явно не узнавая. Потом на его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.



– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно рад вас видеть. Присядьте к нам на минуту.



Петр сел за столик и сдержанно поздоровался с Хирургом...

– Как вы? – спросил Министр. – Что-нибудь новое написали?

– Не до этого сейчас, Владимир Ростиславович, – сказал Петр.

– Да, – задумчиво сказал министр, шныряя быстрыми глазами по кожанке и маузеру Петра, – это так. Это верно. Я вот тоже… А я ведь и не знал, Петя, что вы из наших. Всегда ценил ваши стихи...

– Conspiration, Владимир Ростиславович, – сказал Петр. – Хоть слово это дико…

– Понимаю, – сказал министр, – теперь понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, что-то похожее чувствовал. А вы изменились, Петя. Стали такой стремительный… Кстати, вы «Умом Россию не понять» Тютчева успели прочесть?

– Видел, – сказал Петр.

– И что думаете?

– Я думаю, что умом Россию не понимают только русские, – сказал Петр, - а, когда они начинают кое-что понимать, то оказывается, что понимать уже нечего! Помните, как в конце 1916 года, на квартире миллионера Коновалова, перед крупнейшими фабрикантами и заводчиками выступил один из лидеров "оппозиционно-интеллигентской партии" кадетов В.А. Маклаков? "Ужас грядущей революции" - вот тема его выступления. Это будет, говорил Василий Алексеевич, "революция гнева и мести темных низов, которая не может не быть стихийной, судорожной, хаотичной". Еще раньше, в 1915 году, влиятельнейший промышленник Алексей Иванович Путилов сформулировал ту же мысль еще жестче: революция неизбежна. Но она будет для страны губительна. "Начнется ужасная анархия... На десять лет... Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, и еще худшие". Того же мнения придерживался и Владлен Логи.., то есть, видный русский интеллектуал Петр Бернгардович Струве - давний знакомый Ленина, проделавший за 20 лет путь от легального марксизма к самому правому либерализму. Как пишет его биограф Ричард Пайпс, с самого начала 1917 года Струве был убежден, что "как только маховик анархии начнет раскручиваться, в России не найдется политической, экономической или социальной силы, способной его остановить. Смута будет терзать страну до тех пор, пока сами основы государства и общества не окажутся в руинах".



– Вы полагаете?

– Я уверен, – сказал Петр и подумал, что Глумов с Фельдбиным уже уснули за шторой. – Владимир Ростиславович, у меня к вам просьба. Не могли бы вы объявить, что сейчас с революционными стихами выступит поэт Ватный?

– Ватный? – переспросил министр.

– Мой партийный ник, – пояснил Петр.

– Да, да, – закивал министр, – и как глубоко! С наслаждением послушаю сам.

– А вот этого не советую. Вам лучше сразу же уйти. Сейчас здесь стрельба начнется.



Министр побледнел и кивнул. Больше они не сказали ни слова; когда пила стихла и фрачник надел свою туфлю, министр встал и поднялся на эстраду.



– Сегодня, – сказал он, – мы уже говорили о новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит поэт Ватный! Прошу!



Он быстро спустился в зал, виновато улыбнулся Петру, развел руками, подхватил слабо сопротивляющегося Хирурга и поволок его к выходу...



Петр поднялся на эстраду. На ее краю стоял забытый бархатный табурет, что было очень кстати. Он поставил на него сапог и вгляделся в притихший зал. Затем Петр вынул из кобуры маузер, поднял его над головой, откашлялся и в своей прежней манере, под аккомпанемент Леонида Федорова, стал читать Элегию (1940) Александра Введенского, которая была написана на чекистском бланке:



Я с завистью гляжу на зверя,

ни мыслям, ни делам не веря,

умов произошла потеря,

бороться нет причины.



Мы все воспримем как паденье,

и день, и тень и сновиденье,

и даже музыки гуденье

не избежит пучины...



С этими словами Петр выстрелил в люстру, но не попал.

Но сразу же справа от него раздался другой выстрел, люстра лопнула, и Петр увидел рядом с собой передергивающего затвор Фельдбина. Он с колена несколько раз выстрелил в «Джима Бриллианта»...



В зале кричали, падали на пол и прятались за колоннами, а потом из-за кулис вышел Глумов. Пошатываясь, он подошел к краю эстрады и швырнул в зал световую гранату (флешку). В зале полыхнуло белым огнем... Возникла неловкая пауза; чтобы хоть как-то заполнить ее, Петр несколько раз выстрелил в потолок и вдруг опять увидел странного человека в темной гимнастерке, который невозмутимо сидел за своим столом, прихлебывал из чашки и, кажется, улыбался. Петр почувствовал себя глупо.



– Прекратить! – крикнул Петр.



Фельдбин пробормотал что-то вроде «мал ты мне указывать», но все же закинул винтовку за плечо.



– Уходим, – сказал Петр, повернулся и пошел за кулисы.



Крысиные тени, стоявшие за ними, при нашем появлении кинулись в разные стороны. Петр с Фельдбиным прошли по темному коридору, несколько раз повернули и, открыв дверь черного хода, оказались на улице. Они пошли к автомобилю. Морозный чистый воздух после духоты прокуренного зала подействовал на Петра как пары эфира: закружилась голова и смертельно захотелось спать. Шофер, покрытый толстым слоем снега, все так же неподвижно сидел на переднем сиденье. Петр открыл дверь в кабину и обернулся.



– А где Глумов? – спросил он.

– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Фельдбин, – дело одно.



Петр залез в автомобиль, откинулся на сиденье и мгновенно уснул.

Его разбудил женский визг, и он увидел Глумова, который на руках нес из переулка картинно отбивающуюся девицу в ярких джинсах etro и съехавшем на бок фиолетовом парике с косичкой.

– Подвинься, товарищ, – сказал Петру Глумов, залезая в кабину, – пополнение.



Петр подвинулся к стене. Фельдбин наклонился к Петру и сказал с неожиданной теплотой в голосе:

– А я ведь тебя сначала не понял, Петька. Душу твою не увидел. А ты молодец...



Петр что-то пробормотал и опять уснул.

Сквозь сон до него доносились голоса:

- Да какая тебе разница? – говорил женский голос, - Вот у нас закваска взбунтовалась. Зачем нам искать причины? Все ясно: Странники! Кровавая рука сверхцивилизации! И не злись, пожалуйста. Не злись! Тебе такие шутки не нравятся, но ты же их почти никогда и не слышишь. А я их слышу постоянно. Один только «синдром Сикорски» чего мне стоит… И ведь это уже не шутка. Это уже приговор, милые вы мои! Это диагноз!..

– А что, – зазвенел голос Глумова , – насчет закваски – это мысль. Это ведь ЧП! Почему не сообщили? – осведомился он строго. – Порядка не знаете? А вот мы сейчас Магистра – на ковер!

– Шуточки все тебе, – сердито сказал женский голос. – Все кругом шутят!

– И прекрасно! – подхватил голос Тойво Глумова. – Радоваться надо! Когда начнутся настоящие дела, вот увидишь – станет не до шуток…

– Ты что, считаешь, что любое необъясненное ЧП несет в себе угрозу?

– Да, Ася! В том числе и счастливое...

– Не понимаю! Уму непостижимо! Откуда у вас эта презумпция угрозы? Объясни, втолкуй!

– Вы все совершенно неправильно понимаете нашу установку, – сказал голос Тойво, уже злясь. – Никто не считает, будто Странники стремятся причинить землянам зло. Это действительно чрезвычайно маловероятно. Другого мы боимся, другого! Мы боимся, что они начнут творить здесь добро, как ОНИ его понимают!

– Добро всегда добро! – сказал женский голос с напором.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Или, может быть, на самом деле не знаешь? Но ведь я объяснял тебе. Я был Прогрессором всего три года, я нес добро, только добро, ничего, кроме добра, и, господи, как же они ненавидели меня, эти люди! И они были в своем праве. Потому что боги пришли, не спрашивая разрешения. Никто их не звал, а они вперлись и принялись творить добро. То самое добро, которое всегда добро. И делали они это тайно, потому что заведомо знали, что смертные их целей не поймут, а если поймут, то не примут… Вот какова морально-этическая структура этой чертовой ситуации! Феодальный раб в Арканаре не поймет, что такое коммунизм, а умный бюрократ триста лет спустя поймет и с ужасом от него отшатнется… Это азы, которые мы, однако, не умеем применить к себе. Почему? Да потому, что мы не представляем себе, что могут предложить нам Странники. Аналогия не вытанцовывается! Но я знаю две вещи. Они пришли без спроса – это раз. Они пришли тайно – это два. А раз так, то, значит, подразумевается, что они лучше нас знают, что нам надо, – это раз, и они заведомо уверены, что мы либо не поймем, либо не примем их целей, – это два. И я не знаю, как ты, а я не хочу этого. Не хо-чу! И все! – сказал он решительно. – И хватит. Я усталый, недобрый, озабоченный человек, взваливший на себя груз неописуемой ответственности. У меня синдром Сикорски, я психопат и всех подозреваю. Я никого не люблю, я урод, я страдалец, я мономан, меня надо беречь, проникнуться ко мне сочувствием… Ходить вокруг меня на цыпочках, целовать в плечико, услаждать анекдотами…

И жалом шмеля вонзилась в сознание Фельдбина фраза: «Боги пришли, не спрашивая разрешения. Никто их не звал, а они вперлись и принялись творить добро...» И Фельдбин (сотрудник НКВД Александр Михайлович Орлов (1895-1973)) вспомнил, как «к августу 1937 года аресты советских боевых командиров докатились и до Испании. Многие из советских военачальников, приданные в качестве, советников генеральному штабу испанской республиканской армии, были отозваны Ворошиловым в Москву и расстреляны без суда. Среди них были Колев и Валуа (псевдонимы, под которыми их знали в Испании)- командиры бригад, помогавшие испанскому правительству создавать республиканскую армию; Горев, командир советской танковой бригады, работавший советником командующего Мадридским фронтом и вынесший на своих плечах всю тяжелейшую кампанию по защите Мадрида. Среди уничтоженных оказался даже близкий друг и собутыльник Ворошилова - Ян Берзин, который под псевдонимом "Гришин" работал главным военным советником при испанском правительстве... Любопытно, что Горева арестовали всего через два дня после того, как на специально устроенном торжестве в Кремле Калинин вручил ему орден Ленина за исключительные заслуги в испанской гражданской войне...»



ЗАскриПЕЛИ тормоза и сквозь протяжный скрип до Петра донесся невероятный звук иЗ ЭФИРа канала «Россия-1» (2015)... И увидел Петр странного человека... и Петру показалось, будто однажды он видел это лицо... лицо Владимира Вольфовича... «Любые мужчины, которые напились кровью, обозлены, ранены были, часть из них пополнит криминальные структуры. Поэтому — скажу кощунственную вещь — Вашингтону, Брюсселю, Киеву и Москве желательно, чтобы война (на Донбассе) продолжалась, чтобы они убили друг друга, экстремисты» - сказал... И ветер не мог погасить волны...



Автомобиль остановился. Петр поднял голову и увидел перед собой расплывающееся и неправдоподобное лицо Фельдбина.

– Спи, Петька, – гулко сказало лицо, – мы здесь выйдем... А тебя Иван довезет.



Петр выглянул в окно. Они стояли на Тверском бульваре, возле дома градоначальника. Медленно падал крупный снег. Глумов и фантастическая женщина были уже на улице. Фельдбин пожал Петру руку и вылез. Машина тронулась.



Петр вдруг остро ощутил свое одиночество и беззащитность в этом мерзлом мире, жители которого норовят отправить его на Гороховую или смутить его душу ЧАРАМИ темных СЛОВ... Завтра утром, подумал Петр, надо будет пустить себе пулю в лоб. Последним, что он увидел, перед тем как окончательно провалиться в черную яму беспамятства, была покрытая снегом решетка бульвара – когда автомобиль разворачивался, она оказалась совсем близко к окну.









2.



Собственно, решетка была не близко к окну, а на самом окне, еще точнее – на маленькой форточке... Петру прямо в лицо светила лампа. Петр захотел отстраниться, но ему это не удалось – когда он попытался опереться о пол рукой, чтобы повернуться с живота на спину, оказалось, что его руки скручены. На нем было похожее на саван одеяние, длинные рукава которого были связаны за спиной – кажется, такая рубашка называется смирительной.

У Петра не было особых сомнений относительно происшедшего – видимо, Фельдбин и Глумов заметили в его поведении что-то СТРАННОЕ и, когда он заснул в машине, отвезли его в ЧК.

Извиваясь всем телом, он ухитрился встать на колени, а потом сесть у стены.



Сидевшие на койках с открытыми книгами на коленях, молча смотрели на него. И то, дивное, драгоценное, что он, казалось, терял, - вернулось.



«Вначале существовал лишь вечный, безграничный, темный Хаос. В нем заключался источник жизни мира. Все возникло из безграничного Хаоса - весь

мир и бессмертные боги. Из Хаоса произошла и богиня Земля - Гея... Безграничный Хаос породил Вечный Мрак - Эреб и темную Ночь - Нюкту. А от Ночи и Мрака произошли вечный Свет - Эфир и радостный светлый День - Гемера. Свет разлился по миру, и стали сменять друг друга ночь и день...» - и увидел Петр, что это прекрасно...



«Могучая, благодатная Земля породила беспредельное голубое Небо - Урана,и раскинулось Небо над Землей.

Уран - Небо - воцарился в мире. Он взял себе в жены благодатную Землю...» - и увидел Петр Зигмунда Фрейда...



«Шесть сыновей и шесть дочерей - могучих, грозных титанов - было у Урана и Геи. Титан же Гипперион и Тейя дали миру детей: Солнце - Гелиоса, Луну - Селену и румяную Зарю - розоперстую Эос (Аврора). От Астрея и Эос произошли все звезды, которые горят на темном ночном небе...» - и озадачился Петр... получалось так, будто вначале был электрик, затем свет, и только в завершении этой чудесной картины электрик нашел лампочку... Но это все мифы...



Тогда Петр зашел с другой стороны!



1В начале сотворил Бог небо и землю.

2 Земля была пуста и безлика, тьма была над бездной, и Дух Божий парил над водами.

3 Бог сказал: «Да будет свет», – и появился свет.

4 Бог увидел, что это хорошо, и отделил свет от тьмы.

5 Бог назвал свет днем, а тьму – ночью. Был вечер, и было утро – день первый.



И только на четвертый день Петру стало ясно, что сказал ему Бог...



14 И Бог сказал: «Да будут светила на небесном своде, чтобы отделять день от ночи, и пусть они служат знаками, чтобы различать времена, и дни, и годы,

15 и пусть они будут светильниками на небесном своде, чтобы светить на землю». И стало так.

16 Бог создал два великих светила – большое светило, чтобы управлять днем, и малое светило, чтобы управлять ночью, и создал звезды.

17 Бог поместил их на небесном своде, чтобы они светили на землю,

18 управляли днем и ночью и отделяли свет от тьмы. Бог увидел, что это хорошо.

19 Был вечер, и было утро – день четвертый...

И Петр не возражал!



Арестованные стали укладываться спать, а бешеный свет продолжал гореть,

и Петр кожей чувствовал, что некто наблюдает в глазок... Этот свет

был особый, он горел не для людей в камере, а для того, чтобы их лучше

было видно. Если бы их удобней было наблюдать в темноте, их бы держали в

темноте.

Старик бухгалтер лежал, повернувшись лицом к стене. Видеоблогер Руслан Соколовский, чья «Жизнь и судьба» зависела от покемонов, и его сосед Боголеев разговаривали шепотом, не глядя друг на друга, прикрыв рот ладонью, чтобы часовой не видел, как шевелятся их губы... Совслуж Боголеев оказался искусствоведом, экспертом музейного фонда, сочинителем никогда не публикованных стихов, - писал Боголеев несозвучно эпохе.

О своих допросах он рассказывал сбивчиво, серпая, жмурясь. Нельзя было

понять, в чем его обвиняют, - то ли в покушении на жизнь Сталина, то ли в

том, что ему не нравятся произведения, написанные в духе соцреализма.

Как-то великан чекист сказал Боголееву:

- А вы помогите ПАРНЮ сформулировать обвинение. Я советую что-нибудь

вроде такого: "Испытывая звериную ненависть ко всему новому, я огульно

охаивал произведения искусства, удостоенные Сталинской премии". Десятку

получите. И поменьше разоблачайте своих знакомых, этим не спасаетесь,

наоборот, пришьют участие в организации, попадете в режимный лагерь.

- Да что вы, - говорил Боголеев, - разве я могу помочь им, они знают

все.



Петр улыбнулся!

Тем временем, пока Петр в молчании рассуждал сам с собою, ему показалось, что над его головой явилась старушка... подойдя поближе, она села рядом с Петром, и глядя ему в лицо, сказала: «Их воинство, хотя и многочисленно, однако заслуживает презрения, так как оно не управляется каким-либо вождем, но влекомо лишь опрометчивым заблуждением и безудержным неистовством. Если же кто-нибудь, выставляя против нас войско, оказывается сильнее, наша предводительница стягивает своих защитников в крепость, а врагам же достаются для расхищения лишь не имеющие ценности вещи. И мы сверху со смехом взираем на то, как они хватают презреннейшие из вещей; а нас от этого неистового наступления защищает и ограждает такой вал, который атакующие воины глупости не могут даже надеяться преодолеть».

- Не управляется каким-либо вождем? – удивился Петр... И когда он устремил глаза на нее и сосредоточил внимание, то с трудом узнал Философию - кормилицу Аниция Северина Боэция (ок 480-524)...

- Позволь мне немного выяснить с помощью вопросов состояние твоей души, чтобы я поняла, какого рода лечение необходимо тебе?

- Спрашивай, о чем желаешь, - сказал Петр, - дам тебе ответ.

Они разговаривали минут сорок... о Тиране и Философии Нового времени. Говорили они и о Марксистской Философии на русской почве, с ее бабьей душой... вот и получалось - «вроде и не баба, с маузером ходит, в кожаных брюках, батальон сколько раз в атаку водила, и даже голос у нее не бабий, а выходит, природа свое берет... Она боролась с ним честно, упорно, много месяцев: тяжело прыгала с лошади, молчаливая, яростная на субботниках в городах, ворочала многопудовые сосновые плахи, пила в деревнях травы и настойки, извела столько йода в полковой аптеке, что фельдшер собрался писать жалобу в санчасть бригады, до волдырей ошпаривалась в бане кипятком. А оно упорно росло, мешало двигаться, ездить верхом; ее тошнило, рвало, тянуло к земле...». И тот, который был в мавЗоЛЕЕ,- его тоже тянуло к земле...



- Теперь мне понятна главная причина твоей болезни. – Сказала старушка. – Ты забыл, что есть сам. Так как я вполне выяснила причину твоей болезни. То придумаю, как найти средство, чтобы возвратить тебе здоровье... ты полагаешь, что перемены фортуны совершаются без вмешательства управителя. В этом и кроются причины, ведущие не только к болезни, но и к гибели. Но, благодарение создателю, твоя природа еще не совсем повреждена. У меня есть средства., которые исцелят тебя, - это прежде всего твое правильное суждение об управлении мира, которое, как ты считаешь, подчинено не слепой случайности, но божественному разуму. Не бойся ничего. Из этой маленькой ИСКРЫ возгорится пламя ЖИЗНИ!



Петр закрыл глаза и подумал об Иоганне Фихте... погруженного в основное свойство своей эпохи! Третьей Эпохи! «Основное свойство и отличительная черта такой эпохи та, что все, что думают и совершают все истинные ее представители, они ДЕЛАЮТ ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ И ДЛЯ СОБСТВЕННОЙ ПОЛЬЗЫ, точно также, как ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ ПРИНЦИП, принцип сообразный с разумом жизни, состоит в том, чтобы каждый приносил свою личную жизнь в жертву жизни рода, или, если образ, каким жизнь рода проявляется в сознании и становится силой и страстью в жизни индивидуума, называть ИДЕЕЙ – в том, чтобы каждый посвящал свою личную жизнь, все силы и все наслаждения ИДЕЯМ...» Петр хотел было возразить, но Фихте строго посмотрел на него и добавил: «Предположим, что кто-нибудь, заполнив себе голову вздорной, возникшей лишь в новейшее время терминоЛогической Путаницей, согласно которой всякое понятие может быть для разнообразия названо также и идеей, С КАКОВОЙ ТОЧКИ зрения нельзя ничего возражать против идеи стула или скамьи, - предположим, что такой человек выразил бы удивление по поводу того, что мы превозносим ПРИНЕСЕНИЕ ЖИЗНИ В ЖЕРТВУ ИДЕЯМ и на этом строим характеристики ДВУХ совершенно различных КЛАССОВ людей, тогда как идеей является все, что только доступно человеческим чувствам. Несомненно, было бы, что этот человек ничего не понял во всем сказанном до сих пор...»



И тревожно было на душе у Петра и, засыпая, он прошептал в унисон Gotлибу: «Счастье, что искра высшей жизни в человеке никогда не погаснет, в каком бы забвении ее ни оставляли, но продолжает тлеть с тихой тайной силой, пока не получает материала, зажегши который она разгорается в яркое пламя...»



3.



Дни шли, однако Петра (Галиена) на допрос не вызывали.

Он знал уже, когда и чем кормят, знал часы прогулки и срок бани, знал дым тюремного табака, время поверки, примерный состав книг в библиотеке, знал в лицо часовых, волновался, ожидая возвращения с допросов соседей. Чаще других вызывали Крымова. Соколовского вызывали всегда днем.

Жизнь без свободы! Это была болезнь. Потерять свободу - то же, что лишиться здоровья. Горел свет, из крана текла вода, в миске был суп, но и свет, и вода, и хлеб были особые, их давали, они полагались. Когда интересы следствия требовали того, заключенных временно лишали света, пищи, сна. Ведь все это они получали не для себя, такая была методика работы с ними... Жизнь была полна событий, но она была пустой, мнимой. Люди в камере существовали в высохшем русле ручья. Следователь изучал это русло, камешки, трещины, неровности берега. Но воды, когда-то создавшей это русло, уже не было...



Странная история. Крымова особо угнетала мысль, что для часовых, ночных и дневных дежурных он - большевик, военный комиссар, ничем не отличался от Руслана Соколовского и Петьки Якира... И в поисках спасения от угнетающих мыслей, Крымову захотелось увидеть рядом с собой Захара Прилепина! И вместе с Захаром перечитывать снова и снова «письмо товарищу Сталину!», которое могли бы написать либералы, поделившие страну, созданную тобой... (тов. Сталин)! И лишь когда письменные либералы дружно начинали говорить о том, что ты, тов. Сталин, убил всех красных офицеров, Крымов делал бы вид, что ничего не слышит... а Захар продолжал бы читать: «Мы (либералы) говорим, что ты убил всех красных офицеров, и порой даже возводим убиенных тобой военспецов на пьедестал, а тех, кого ты не убил, мы ненавидим и затаптываем. Ты убил Тухачевского и Блюхера, но оставил Ворошилова и Будённого. Поэтому последние два — бездари и ублюдки. Если б случилось наоборот, и в живых оставили Тухачевского и Блюхера, то бездарями и ублюдками оказались бы они...»



Словно очнувшись от контузии, Крымов посмотрел на ботаника Вавилова и подумал: «Если убить Вавилова, но оставить Трофима Лысенко? а если арестовать Дмитрия Быкова, что получится?» Получался какой-то Гегель... Однако, диалектика у Гегеля стоит на голове... то ли Маркса, то ли Энгельса... Крымов не мог припомнить. И все же Крымов был уверен – интерес к трудам Маркса и Энгельса не остынет и в 21 веке! Только об одном не догадывался Крымов... Что же такого ценного будут искать в трудах Маркса и Энгельса борцы с мировым злом?



Но как бы фальшиво не звучала «Русская нота», Петр не спорил с Крымовым. Петр был уверен – Крымов не наш... как не наш был Карл ПОппЕР и ПОттЕР Гарри... а потому, разговаривая с генетиком Николаем Ивановичем Вавиловым (1887-1943) о последствиях «отрицательной селекции», Петр вспомнил дореволюционную речь Павла Берлина (1878-1962)... Берлин говорил: «Статьи Маркса представляют громадную ценность для изучения хода его умственного развития, для изучения вопроса: как Маркс сделался марксистом. Три письма Маркса написаны раньше, чем его статьи, и в них он еще всецело стоит на точке зрения Фейербаха. Он твердо верит, что не за горами освобождение Германии, но он ждет этого освобождения от «страждущего человечества, которое мыслит, и от мыслящего человечества, которое угнетено». Он ждет переворота от чувства глубокого стыда, охватившего немецкую интеллигенцию, стыда за свое правительство, за свою отсталость. Он пишет Руге: «Стыд есть уже революция; благодаря ему французская революция победила немецкий патриотизм и, наоборот, немецкий патриотизм в 1813 г. победил французскую революцию. Стыд есть своего рода гнев, обращенный внутрь себя. И если вся нация истинно стыдится, то она является львом, готовящимся к прыжку».



И в России был гнев... и был прыжок... или, скачок? Только Петр не мог припомнить стыда... много было крови, но «Жульническая кровь» осталась... Тогда Варлам Шаламов (1907-1987) и заметил: «В 1938 году, когда между начальством и блатарями существовал почти официальный «конкордат», когда воры были объявлены «друзьями народа», высокое начальство искало в блатарях орудие борьбы с «троцкистами», с «врагами народа». Проводились даже «политзанятия» с блатарями в КВЧ, где работники культуры разъясняли блатарям симпатии и надежды властей и просили у них помощи в деле уничтожения «троцкистов».

– Эти люди присланы сюда для уничтожения, а ваша задача – помочь нам в этом деле, – вот подлинные слова инспектора КВЧ прииска «Партизан» Шарова, сказанные им на таких «занятиях» зимой в начале 1938 года.

Блатари ответили полным согласием. Еще бы! Это спасало им жизнь, делало их «полезными» членами общества.

В лице «троцкистов» они встретили глубоко ненавидимую ими «интеллигенцию». Кроме того, в глазах блатарей это были «начальнички», попавшие в беду, начальники, которых ждала кровавая расплата.

Блатари при полном одобрении начальства приступили к избиениям «фашистов» – другой клички не было для пятьдесят восьмой статьи в 1938 году.

Люди покрупнее, вроде Эшбы, бывшего секретаря Северо-Кавказского крайкома партии, были арестованы и расстреляны на знаменитой «Серпантинке», а остальных добивали блатари, конвой, голод и холод. Велико участие блатарей в ликвидации «троцкистов» в 1938 году».



Только искренне верившие в Эру Светлых Годов советские люди не слышали, как в холодной мгле мировой истории, шагая по костям «троцкистов-фашистов», двигается к концу двадцатого века «чрезвычайно-регулярная армия» и созданные ею «партизанские отряды»... Армия-призрак должна была предотвратить революцию! По данным Уолтера Айзексона, на выставке в Париже вице-президент Буш поддержал идею экспорта компьютеров в СССР, чтобы «разжечь революцию снизу». Да к тому же, «выступая в Московском университете перед студентами факультета вычислительной математики и кибернетики, Стив Джобс начал речь с похвалы Троцкому. То был революционер, с которым он мог отождествить себя».



Лев Копелев лег на матрац, укрылся бушлатом, из окна (словно из Лабиринта...) тянуло холодком... Копелеву, как и Василию Гроссману, не было места в рядах «офицеров и ополченцев»... но это не расстраивало Льва... Копелев лежал и думал о Минее Демьяновиче Забаштанском, начальнике 7-го отделения Политотдела 50-й армии, с которым он познакомился в мае 1944 года в Рославле – там находился штаб новоформируемого 2-го Белорусского фронта.

Забаштанский представлялся Копелеву настоящим сыном народа, солдатом партии, выросшим в офицера. Копелев, как и все, помнил сталинские рассуждения об «офицерских и унтер-офицерских кадрах партии». Иногда Копелев внезапно ощущал неприязнь, слушая, как Забаштанский говорит убогими, казенными словами, как привычными, нарочито патетическими вибрациями произносит «партия», «родина», «большевистская партийность», «народ», «социализм». Копелеву казалось, что у Забаштанского эти слова звучат пошло, бескровно, мертво. И тогда проскальзывала мысль, а не притворяется ли Забаштанский, не просто ли он хитрый, хамоватый карьерист?

Но всякий раз, ловя себя на таком недоверии, Копелев подавлял его как всплеск интеллигентского скепсиса, порицал свою проклятую склонность к рефлексии, к усложнениям простых вещей – все от недостатка «здорового классового инстинкта» и «партийности». Умение относиться ко всему на свете – к теориям и делам, к истории и к современности, ко всем людям и к самому себе – именно так, как в данное мгновение нужно партии, и умение в любых обстоятельствах думать и действовать только в интересах партии назывались большевистской партийностью.

Это было едва ли не мистическое свойство, не определимое никакими конкретными представлениями, но всеобъемлющее, универсальное. Раньше считалось, что возникает оно, главным образом, на основе пролетарского классового инстинкта. Но потом эти взгляды устарели, и Копелев с товарищами стал верить, что настоящая партийность вырастает прежде всего из практического опыта внутрипартийной жизни и из безупречной идейно-политической подготовки. Для этого требовалось изучить все виды уклонов, примеры вреда от притупления бдительности, приемы вражеской идеологической контрабанды и т.п. Необходимыми условиями партийности были железная дисциплина и религиозное почитание всех ритуалов партийного бытия. Уже к концу 30-х годов установился своеобразный культ партийных документов; отделы учета превратились в святая святых; утеря партбилета приравнивалась к смертному греху. И все это Копелеву казалось разумным, необходимым…

«Забаштанский был олицетворением настоящей партийности. Несколько раз он, как бы невзначай, замечал, что вот есть люди, которые, конечно, образованные, ученые, знают иностранные языки, историю, литературу и даже Маркса больше читали, чем он, потому что они с детства учились, только и знали, что учились, штаны на партах протирали, благо и те штаны, и хлеб, и даже булку с маслом не сами зарабатывали. А вот он с детства своим горбом жил, а потом служил партии: раскулачивание, колхозы, пятилетки, борьба с врагами… И поэтому он не завидует самым ученым интеллигентам, у него за плечами такие партийные университеты, а може, даже академии, каких ни за какою красивою партою не получишь…»



Не завидовал ученым интеллигентам и советский аГроНОМ, лауреат трех Сталинских премий, Трохим ДЕНИСОВИЧ Лысенко (1898-1976)! И Петр-Галиен никому не завидовал...



Почти ежедневно приводили новых арестантов. Несколько солдат были участниками насилий и кровопролитных драк. Двоих обвиняли в убийстве.

Особняком держались интендантские и военторговские ворюги. К ним льнули двое блатных – толстомордый Мишка и Васек Шкилет, щуплый, узкогрудый.

Мишка невзлюбил Копелева с Тадеушем за то, что они не слушали, когда он, брызгая слюной, врал о своих фантастических подвигах лучшего разведчика дивизии и вагонного вора международного класса, а больше всего о своих любовных похождениях. Его рассказы были крайне однообразны и в жутких страстях, и в склизкой похабщине, и в надрывном пафосе блатной сентиментальщины. Героиней чаще всего бывала красючка – такая, аж больно смотреть, докторша, артистка, жена доктора, завмага, генерала, прокурора, ниже полковника он не опускался. Если дочь знатной особы, то, конечно же, такая честная, такая невинная – бля буду, не разбирала мальчика от девочки. Все они его обожали, страдали, мыли ноги, хотели отравиться или утопиться, были ненасытно чувственны, отдавали ему свои «брульянты», «шелковые вантажи» – повашему шмутки – и все готовы были идти с ним на блатную жизнь, бросив мужей, отцов или должности, квартиры и дачи – гад я буду, чтоб я так жил, век мне свободы не видать… Всех он любил в роскошных спальнях или номерах наилучших гостиниц, ото всех уходил благородно и печально, взяв на память одно колечко или брошку или «миндальончик», которые не продавал потом ни за какие тысячи – сука буду, чтоб мне сгнить в тюрьме, – но потом терял при еще более романтических обстоятельствах, прыгая с вагона скорого поезда на товарный, или в немецком штабе, или в объятиях новой еще более «интеллихентной» красавицы.

Разок-другой Копелев и Тадеуш отшили Мишку. Тогда он пристал к Тадеушу, уродливо кривляясь и шепелявя: «Пшепрашу пане-пше-пше, брезгуешь советским воином, фашист пилсудский». Тадеуш презрительно отмалчивался, а Копелев заорал матом, задыхаясь от отвращения. Мишка визгливо «психанул».

– Ты сам пятьдесят восьмая, враг народа, фашист за фашиста заступается. Пусть я вор, но я советский вор, патриот родины, а фашистов вешать надо.

Дежурный открыл дверь...





4.

На пороге стояли профессор Преображенский и его ассистент доктор Иван Арнольдович Борменталь – но, Боже мой, в каком виде! На них были белые халаты, а у Борменталя из кармана торчал самый настоящий стетоскоп Лаэннека (напомнивший Петру о дудочке Крысолова). Это было намного больше, чем Петр-Галиен мог вместить, и из моей груди вырвался нервный смех, который обожженное кокаином горло превратило в подобие сиплого кашля. Борменталь, стоявший впереди, повернулся к Преображенскому и что-то тихо сказал. Петр вдруг перестал смеяться – отчего-то ему показалось, что они собираются его бить... Надо сказать, что Петр совершенно не боялся смерти; умереть в его ситуации было так же естественно и разумно, как покинуть театр, запылавший во время бездарного спектакля. Но чего ему не хотелось никак, так это чтобы в окончательное путешествие его провожали пинки и оплеухи известных людей, – видимо, в глубине души Петр не был в достаточной мере христианином........................................