Штудии и подражания

Автор: Петр Шмаков


1

Иннокентию Анненскому



ЗИМНИЙ ПОЕЗД



В январской дымке два луча,

как два ножа перед ударом.

Их сжал в ладонях демон старый

и в даль вонзает сгоряча.



Я знаю, скоро крикнет он

и побежит сквозь хлопья снега.

Не удержать его разбега,

не прекратить кошмарный сон.



А с ним невольники в оковах

и никого не расковать.

Ни стона, ни слезы, ни слова.

В гроба их что ли рассовать?



Проходит полночь по вагонам

с разбитым, дряхлым фонарём.

От дум и дрём ей нет урона

и сон-уродец ей знаком.



Она как тень или монах

и нет лица под капюшоном.

Она – забытый детский страх

и храп, удушьем устрашённый.



Полуслова и чад и бред,

голов в подушках красных тленье.

Не отдых сна, а бреда вред

и рыл бесовских наважденье.



Она как тать в ночи тиха,

застыла тенью в изголовьи,

и шевелятся потроха,

почуяв вдруг ярмо воловье.



Стучат колёса, ветра вой,

как безымянное проклятье.

Кто не заснул, тот сам не свой

от полутьмы рукопожатья.



Но вот и утро настаёт,

рассвет больной в окне вагона

перекосился как урод,

затрясся, побелел со стоном.



Забывшим ночью муку дня,

недуги, полужизнь и страхи,

теперь подносит он огня

и ставит пятна на рубахи.



Сильней сквозняк и ледяней

и пар стеной и хлопья сажи.

И тем упрямей и верней

недужный день, и злей и гаже.



2

Александру Блоку



В кабаках, в переулках, в извивах...



В подворотнях, театрах, концертах,

в этом сне, обернувшемся вспять,

моего преклонения жертву

я искал и не мог отыскать.



Шум и ярость живого дыханья,

солнца брызги над ширью озёр

и в неоне ночей полыханье.

Пыль столетий и женственный вздор.



Спесь мужчин и красавиц ужимки.

Но они то обжили сей мир!

Я спросил свою тень-невидимку:

разве это не демонов пир?



Кто им дал эти грязные тряпки

и раскрасил их красками дня

и поставил на задние лапки,

жемчугов бубенцами звеня?



Не ответила тень, промолчала,

только сгорбилась словно старик.

Мне осталось сверкания жало

и мечты ускользающий лик.



А они гордой поступью, плавно

уходили, царицы чумы,

чтобы каждая дланью державной

идиотов мутила умы.



Вслед цари шли, задрав подбородки.

Их не меньше, чем гордых цариц.

Ждал я фронта небесного сводку,

но тонул в фейерверке их лиц.



А над ними скользил по карнизу

красный карлик, как ада шпион,

и казался он пламенем снизу

и скрывался от зрителей он.



* * *

Я живу в отдалённом скиту...



Я живу в неизвестной стране

в дни, когда солнце плавит мозги.

Выхожу и стою на огне

и грызу атмосферы куски.



Вот – мечта о зиме и снегах

и беззвучья загадка уму.

Та, что обосновалась во снах,

не должна ничего никому.



Ей свобода подносит цветок.

Слишком много свободы душе.

А у тела судьбы волосок,

да и тот перетёрся уже.



Оплывали последние дни,

словно воск, и фитиль догорал.

Без неё мы остались одни,

те, кто в прятки со смертью играл.



Получили заката розан,

эти бледные краски озёр,

этой дали осенней изъян,

в общем, едкий как щёлочь раствор.



Но я жить продолжаю в стране,

о которой не знает душа,

и сгораю в июльском огне,

бесполезной мечтою шурша.



3

Осипу Мандельштаму



Этот воздух пусть будет свидетелем...



Никаких мне не надо свидетелей,

потому что свидетелей нет.

Разве, звёзды и космос приметили

эту горсточку канувших лет.



В подземелье, в подполье, в серятине

промелькнувшее время болит.

Это где горизонт неприятелем

выставляет заржавленный щит.



Вещество безымянное, смутное,

съела чёткость гульба и пальба,

и сознания изморозь мутная,

где играет со снегом судьба.



Океаны набили оскомину,

континенты как лунная пыль,

и никак не нащупать соломину,

между пальцами ёрзает гниль.



Научите меня, люди добрые,

и недобрые тоже сойдут,

эти все, горевали которые,

как отмыть с себя ночи мазут.



Я иду к вам как-будто на исповедь,

но не знаю о чём рассказать,

потому что всё делалось исподволь

и не велено правду узнать.



Может всё я придумал задёшево,

ведь известно - натура слаба,

и рассыпалось небо на крошево,

не туда повернула судьба.



Настоящее с прошлым, их заговор

расползается вширь по земле,

и сплелись молодое и старое

паутинным рисунком во мгле.



Эти парки и скверы и дворики,

неизвестности радужный мост,

люди, люди, их жизней историйки

и списавший их в землю погост.



Где-то там, неизвестно где именно,

отражения пляшут в воде.

Остальное как мусор повымело

безобразное слово «нигде».



Мне пространства набили оскомину,

тёрпкий привкус по ветру плывёт.

Ухватиться б хотя за соломину

Иллинойских озёр и болот.



Я учусь, проникаю в причинности,

я пытаюсь понять механизм

этой нашей дебильной невинности

через дюжину сомкнутых призм.



Я вгрызаюсь в безмыслия зауми

и сверлю поседевший висок,

режу пальцы озёрными гранями,

слышу ночью болот голосок.



Хорошо мы живём, понемножку,

хорошо изживаем свой век.

Только б неба залётную крошку,

только б манны столовую ложку,

чтобы вспомнил себя человек.



4

Алексею Цветкову



в полдневную темень на страшном ветру...



Все видели ясно, что будет гроза,

но тот, на кресте, чьи закрылись глаза,

не знал ничего про погоду

и что нет укрытья народу.



Он мучился долго, но римский солдат

копьём его ткнул под ребро аккурат.

Таков милосердный обычай,

условности волчьих приличий.



Поблизости отрок стоял и дрожал

и руку Марии холодную сжал,

вот тело им взять разрешили,

казнь кончилась, казнь завершили.



Народ расходился под ветра толчки.

Деревья стонали и листьев пучки

в лицо пешеходов хлестали

так, словно кого не застали.



А Пётр обмирал от предчувствий дурных,

как-будто не может быть мыслей иных,

а только про вечность расплаты,

что только они виноваты,



которые кучкой стоят у креста,

слабы, беззащитны и жизнь их пуста,

и в будущем нет угомона,

к покою и миру уклона.