Королевич Елисей. Лагерные хроники

Автор: Капустин Избранное






(Из записей Марка Неснова)



Клички в лагере обычно дают очень ёмкие и образные.

Человека с оспинами на лице назовут *Шилом бритый*,а хромого *Тимур* или *Талейран*.

Одного бакинца с рязанской физономией, но тяжёлым азербайджанским акцентом называли *Двадцать восьмой*.

Дескать, было 26 бакинских комиссаров.

Анастас Микоян – вечный член Политбюро, был двадцать седьмым.

И по зэковской логике наш красавец вполне соответствовал кличке 28-й.



Ко мне с самого начала прилипло имя отчество, Марк Михайлович.

Могли в третьем лице сказать *жид*, но в лагере это не оскорбление. Национального вопроса там никогда не было.



Однажды на тыльной стороне моей левой ладони образовался прыщик, который я перед изолятором нечаянно ободрал.

За десять суток прыщик превратился в гнойник, рука распухла до локтя, и вышел я из изолятора с температурой и жуткими болями.



Миша Рыжий, с которым я познакомился в камере и, который раньше меня вышел на пару суток, отвел меня в санчасть, и пока мы шли, рассказал, что фельдшером работает опытный хирург Боря по кличке Королевич Елисей.



Боря Ферсман был тридцатилетним парнем с ярко выраженной семитской внешностью и печальными глазами.

Он вскрыл мой нарыв, всё там прочистил, наложил швы и оставил меня в санчасти на пару дней под наблюдением.



К вечеру подошли знакомые ребята, и мы обмыли мою успешную операцию.

Борю все называли или королевич, или Елисей, на что он не обижался и не обращал внимание.

Мне было любопытно узнать, откуда могла появиться такая кличка, и я спросил Мишу об этом.

-А хрен его знает. Давай у Бори спросим.



И Миша задал Боре вопрос, от которого тот горько рассмеялся.

-Это ещё из КПЗ. Так меня один жулик назвал, когда узнал от ментов мою историю.



И подвыпивший Боря начал свой рассказ:

-После института я уже три года работал хирургом в городской больнице, когда за выписанный больничный и две бутылки коньяку, мне дали три года и лишили права работать в медицине на три года после освобождения.

Попал я тогда под шедшую по стране компанию борьбы со взятками.



Квартиры своей во Львове у меня не было, а жена уже жила с другим, и я не знал, куда мне податься после срока.

Дневальный по санчасти, где я трудился, посоветовал поехать в его деревню, где его дочь работает бухгалтером в колхозе и поможет мне устроиться в фельдшерский пункт, куда меня примут по одному диплому, а трудовая книжка там не нужна, так как мне выпишут трудовую книжку колхозника.



Председатель принял меня без всяких оговорок и, даже, обещал через полгода отдельный дом, если приживусь.

А пока я поселился у двадцатитрехлетней Лиды, дочери Павла Кузьмича, так звали моего дневального.

Такого опытного фельдшера у них никогда не было, поэтому я был в цене и уважении. Всё шло очень неплохо, включая Лидины ласки и заботы.



Рядом с Лидой жила женщина-агроном, шестнадцатилетняя дочь которой Ольга упала на физкультуре с брусьев и повредила спину. Девочка уже четыре месяца не могла ходить и я, по слёзной просьбе матери, стал ей заниматься, применяя все свои знания и умения.

Девочка через два месяца встала на ноги, а через три уже понемногу ходила по деревне.

Для жителей это было чудом, а для моей Лиды трагедией, потому что я влюбился в Олю, а она полюбила меня.



От злости и ревности Лида стала распространять слухи, что девочку я не лечил, а только трахал, потому что у меня такой способ лечения, о чём она прекрасно знает.



Я посмеивался над этими слухами, когда однажды утром ко мне в кабинет

пришли два подвыпивших мужика и рассказали, что их дочь и сестра в соседней деревне уже три месяца после родов помешалась умом, плачет и не разговаривает.

Ребёнок у бабушки. А с матерью такая вот беда. И я должен им помочь своими методами.

Я попытался объяснить им, что это дело психиатров, но мужики сурово пообещали меня удавить и сжечь, если не вылечу их дочку и сестру.

Я пообещал заняться через три дня, а сам принялся читать все о послеродовых психических осложнениях и способах их лечения.

У знакомой аптекарши в районе забрал почти все антидепрессанты,

какие только были и поехал к больной с мужиками, которые прибыли на мотоцикле.



Все признаки послеродовой депрессии и брошенной любовницы были налицо, и я оставил больной все лекарства, которые заставил начать принимать сразу при мне.

Я попросил мужиков отвезти меня домой, но они меня заперли с больной в комнате, сказав, чтобы я её лечил своими особыми методами,

а не то они меня самого трахнут.

Мужики были без чувства юмора.



Сама больная, кстати, всем своим видом была готова к таким методам и

наутро уже улыбалась своим родственникам и мне.

Она продолжала принимать лекарства, а братья каждую ночь возили меня к себе домой.



Когда через пару недель она забрала от матери ребёнка и вернулась к нормальной жизни, слухи о моём чудесном методе разнеслись по всей области и народ попёр ко мне косяком.



Никакие объяснения или призывы к разуму не помогали.

Мужья просили за жён, матери за дочерей и все вместе за старушек.

Уклоняться у меня не всегда получалось, потому что народ шутить не был намерен и в ход пускались деньги, связи и милиция.



Самое интересное, что всем, кого я * лечил* помогало.

За само медицинское лечение и принимаемые лекарства все забывали.



Я уже чувствовал, что меня или прибьют, или посадят, когда ко мне приехал начальник районного отделения милиции и попросил за свою

сестру, которая за прожитые сорок лет не могла забеременеть, а теперь боится остаться на старости лет одна, так как все мужья от неё уходили по этой причине.



Ну что мне было делать? Начал трахать и сестру главного милиционера.

И она забеременила всем на радость.

Но от меня или нет - не знаю, потому что она пустилась и до меня во все тяжкие.

Однако всё приписывалось мне, и жизнь моя становилась всё невыносимей.



У дома моего день и ночь торчала огромная очередь. Со всех сторон знакомые за кого-то просили. На мне уже стали делать бабки,

а я был так перепуган, как старый еврей во время погромов, потому что угрозы сыпались со всех сторон.

И я решил бежать.

Но мать моей Ольги (которая тоже рвалась ко мне *лечиться*),узнав об этом, написала заявление в обком партии и областную прокуратуру, что я совратил её несовершеннолетнюю дочь, а теперь не хочу жениться и отказываюсь от своего ребёнка.

Я ни от кого не отказывался и бежал я не от Ольги. Просто мне было уже не до неё.

Но была сверху команда и меня закрыли в КПЗ.

Там - то один жулик, услышав про мою беду от сплетничавших ментов, долго смеялся, а потом сказал:

-Ты, Боря, как королевич Елисей, у которого царевна от поцелуя ожила.

Ну, остальные и подхватили. Так и пошло.

-А я сижу уже третий год, а где-то у меня Ольга с сыном, и как мне туда возвращаться и вообще что делать?



Нам было смешно и весело.

Особенно глядя на унылую еврейскую физиономию доктора Бори Ферсмана.