Скальпедь Оккама, или Восточная женщина

Автор: Любовь Самарина








Скальпель Оккама





- Слушай меня, Ли. Есть четыре

времени у светила: День. Вечер. Ночь. И

самое нежное...

- Что же самое нежное, учитель?

Джо зачерпнул горсть воды и с жадностью

выпил.

- Самое нежное - это восточная женщина.









В этот день Катерина курила больше обычного, что выдавало её внутреннее волнение. Её муж собирался в длительную командировку. Облачённая в бумазейный домашний костюм, она хлопотала над увесистым чемоданом и, казалось, обращалась к супругу, но на самом деле разговаривала сама с собой, заполняя пространство залы бархатистым меццо-сопрано:

- Документы будут во внутреннем кармане пальто. А галстук? Тебе достаточно будет одного? Или положить два – один на лекции, а другой в общество? - тут Катерина на мгновение задумалась, представляя далёкую страну, населённую низкорослыми и смуглыми людьми, среди которых женщины в пёстром одеянии выделялись своим спутанным, почти птичьим щебетаньем. И подумав, что такие женщины не в его вкусе, добавила рассудительно:

- А впрочем, какое там общество, в Корее-то?

Катерина тайком взглянула на мужа, словно опасаясь, что он угадает её мысли. Никита сидел за письменным столом, расположенным под окном, и сосредоточенно перебирал бумаги, стараясь перед поездкой навести порядок в

многочисленных записях, схемах и диаграммах. К своим тридцати пяти годам он, проявив любовь к медицинской науке, а также недюжинную настойчивость и упорство, уже был известным хирургом и имел учёную степень. Она задержала на нём взгляд.

Тёмные, почти без седины волосы, густая щетина коротко подстриженных усов, крупные ладони с ухоженными блестящими ногтями и голубые глаза – выдавали в нём крепкого и ещё молодого человека, способного привлечь взгляды женщин. Однако он был хорош собой не только внешне. Всё, что он делал, было исполнено особой элегантности. Он был тактичен, немногословен и умел в разговоре держать паузу. Получалось это у Никиты вполне искусно и без особых усилий. Он умел продлевать паузу чуть-чуть дольше, чем было необходимо, и возникшая пустота в разговоре, как резервуар под давлением, начинала заполняться некой обоюдной тревогой, волнением, что придавало разговору скрытую эмоциональность и даже интригу. А образу Никиты давало дополнительные активы в пользу его привлекательности. «Да, хорошо, что он командирован в Корею, а не во Францию, к примеру», - подумала Катерина.

Вдруг резкий порыв ветра распахнул окно, и одна из створок опрокинула стоящую на столе вазу с цветами. Струйка воды устремилась в сторону

сидящего за столом Никиты. Тот довольно быстро отреагировал на произошедшее и, ловко перебросив деловые бумаги на диван, взял в руки лежащий в воде букет.

- Катерина, вот это… - он указал на цветы несколько растерявшейся от случившегося казуса жене, - это могло испортить все мои материалы. Что это?

- Это цветы. Извини, дорогой, их надо было поставить на кухню. И как бы оправдывая их нахождение здесь, где она часто сидит на диване за чтением книги, Катерина добавила:

- Это мои любимые цветы. Незабудки.

Никита внимательно посмотрел на разбросанные в щедрой охапке зелени нежно-голубые чашечки цветов с жёлтым сердечком, и произнёс:

- Да, красивое название – «незабудки». Словно обращаются к кому-то: «Не забудь!» Вероятно, у возлюбленной того, кто придумал имя этому цветку, была память коротка. А впрочем..., - Никита сделал небольшую паузу. Он не любил пространные рассуждения, но иногда, в особых случаях, одним из которых и явился этот вечер перед длительным супружеским расставанием, он позволял себе размышления вслух. И это доставляло Катерине большое удовольствие. Да и самому говорящему тоже, ибо снимало у него внутренние зажимы, наработанные привычной немногословностью, и придавало супружеским отношениям новые ощущения и даже шарм.

- А впрочем, женщине и не нужна долгая память. Она для неё – вроде тяжёлого бремени, толкающего рассудок на разного рода дурные фантазии и безумства. А ведь женщина задумана природой как совершенство. Следовательно, все излишки, назначение которых якобы совершенствовать совершенство, ложны по сути и их надо отсекать. Отсекать Бритвой Оккама.

Он взглянул на свою жену, теребящую в руках погасшую сигарету, пепел которой давно рассыпался по полу, и, несколько смущённый тем, что залез в непролазные философские дебри, пояснил:

- Это принцип принадлежит английскому монаху по имени Оккам, и его формула такова: «Не следует привлекать новые сущности без необходимости». Так вот, долгая память – это и есть та самая сущность без необходимости, и она вредна для женщины. Вредна её красоте, лёгкости, изяществу. Вредна её предназначению.

Катерина хотела спросить, кто же определяет степень этой самой «необходимости», от которой зависит – помнить или забыть, но новый порыв ветра за окном вернул Катерину к действительности. Она плотно закрыла створки окна и снова поставила в вазу незабудки.



В полдень следующего дня самолёт на Сеул уже рассекал толщу воздушного пространства, унося Никиту в мир, манящий и зовущий своей загадочностью.

Однажды он уже прикоснулся к этому миру, находясь в круизе с деловыми и научными целями. Это была десятичасовая остановка в Сингапуре, ярком, экзотическом городе-государстве, растворившем в себе дух многих столиц мира. Но это путешествие не удовлетворило, а ещё больше растревожило его любопытство.

Сделав промежуточную посадку в Иркутске, самолёт через некоторое время пронёсся над изумрудными лесами Кореи и, чиркнув по тёмному асфальту Сеульского аэродрома, стих, выпустив из своего раскрывшегося зева утомлённых долгим перелётом людей.

Да, дышалось здесь иначе. Тёплый воздух, насыщенный щедрыми

испарениями близлежащего океана, заполнял лёгкие тугой массой. Никита вышел из аэропорта и осмотрелся вокруг в поисках такси. Ему предстояло продолжить свой путь, чтоб наконец-то добраться до местечка, где располагалась нужная ему корпорация.

- Господин! Вот Ваша гостиница, - прервал через некоторое время размышления русского пассажира таксист. Несмотря на свой небольшой рост и весьма компактное телосложение, он ловко достал из багажника тяжёлый

чемодан своего клиента и помог внести его в вестибюль дома для приезжих. Девушка-администратор вежливой улыбкой поприветствовала нового и важного посетителя.

Через пару часов, приняв душ и облачившись в домашний костюм, Никита уже озабоченно просматривал записную книжку с контактными номерами фирмы.

В ответ на звонок Никиты приятный женский голос ответил по-корейски. Но телефонистка, услышав “Hello!”, перешла на английский:

- Фирма завтра не работает. Выходной день. Господин, - она с трудом, но старательно произнесла фамилию Никиты, - может явиться в приёмную корпорации в понедельник в 8 утра. До свидания. Желаю приятного отдыха.



У Никиты был впереди день. И так как он знал, что все парадные места, даже в

такой трогательно-деликатной стране, как Корея, выставлены напоказ и едва ли содержат хотя бы каплю правды и искренности, то решил побродить по окраине городка и заглянуть на местный рынок.

Утром следующего дня Никита вышел на залитую утренним солнцем улицу. Несуетному взору хорошо отдохнувшего доктора наук предстала чистейшая

асфальтированная лента, по обочине которой красовались деревья с искусно подстриженной кроной, из глубины которой доносились звуки птичьего пения. На улице почти не было прохожих, и Никита шёл в неизвестном для себя направлении. То ли струи воздуха, наполненные дальними голосами и запахами, то ли отложившийся в памяти вид рынка, мимо которого промчалось везущее командировочного такси, подсказывали нужное направление, он скоро вошёл на площадь, тесно уставленную торговыми прилавками.

Она, одетая в белые, как сахар, фартук и нарукавники, была видна издалека. Он направился к ней, подобно морскому судну, увидавшему в тумане маячок.

«Вероятно, она продаёт молоко, - подумал путешественник, - это как раз то, что нужно. Сегодня вечером я с удовольствием залью им острую корейскую пищу.

К тому же я просто успел соскучиться по молоку».

- Здравствуйте, мэм! - обратился он к молочнице. Она подняла большие с

чёрными зрачками глаза и, увидев европейца, зачем-то поправила рукой смоляные волосы, закрученные на затылке в узел. - Можете ли мне продать пару литров молока?

- Да, господин, - она налила в посуду два черпака белого напитка и с лёгким поклоном протянула покупателю. Это действие она сопроводила улыбкой.

Улыбкой, которая была не характерна европейской женщине. В этой улыбке

были - и приветливость по отношению к гостю, и женская готовность угодить мужчине, и отражение каких-то восточных психотехник, и покорность судьбе, которую всё равно не обманешь. В этой улыбке было и отражение робкого

утреннего солнечного луча. Улыбка коснулась лица Никиты, его глаз, губ…

- А могу ли я выпить кружку молока прямо здесь? – спросил Никита, с интересом посматривая на продавщицу. После некоторого замешательства она отодвинула такую же белую, как и её передник, шторку в глубине палатки и достала маленький глиняный сосуд.

- Желаете, налью сюда, господин?

- Да, да, - пробормотал Никита, устремив взор на отдалённую, находящуюся несколько в тени, полку. Там стройным рядком стояли глиняные человечки. Рука кореянки, держащей кружку с молоком, застыла в воздухе. Она перехватила взгляд иностранца и сказала:

- Это я делаю для забавы. Игрушки.

В её голосе Никита уловил плохо скрываемое волнение. Она даже закусила нижнюю губку, словно испытывала досаду на то, что её нечаянно застали за

дурным занятием.

- А можно ли посмотреть ближе? – попросил Никита, кивком головы указывая в сторону полки. Но она попыталась отвлечь его, протянув наполненный сосуд:

- Молоко!

- Да, спасибо. – Он залпом выпил густой прохладный напиток и поставил кружку на салфетку, на которой лежала маленькая ладонь женщины. У неё была красивая ладонь. Слегка пухлая, как у ребёнка, хотя возраст её хозяйки,

вероятно, приближался к тридцати. На тыльной стороне её, у основания пальцев, красовались маленькие ямки. Он задержал взгляд на ладони чуть-чуть дольше, чем свойственно беглому взгляду. И этого было достаточно, чтобы увидеть на фаланге её безымянного пальца, на том месте, где европейская женщина носит обручальное кольцо, - несколько тонких беловатых, похожих на давние рубцы, линий. В своей совокупности они напоминали иероглиф. Никита

замер, удерживая взгляд на рисунке, словно старался запомнить его, и снова взглянул на молочницу.

- Никита, - представился он. Затем повторил: - меня звать Никита.

- Кира, - тихо произнесла своё имя молочница. Это было упрощённое звучание сложного корейского имени.

- Кира, у Вас очень вкусное молоко. Необыкновенно вкусное. Как жаль, что я могу быть на рынке только в выходной день. Я приезжаю с работы только

тогда, когда на воротах большой замок. Вот такой! – он широко раздвинул руки. Кореянка рассмеялась:

- Наш рынок не закрывается на замок.

- А далеко ли Вы отсюда живёте? Я бы с радостью брал у Вас молоко

вечером, после работы…



Когда краски заката уже просачивались через вуаль окна гостиничного

номера, Никита лежал в постели, вспоминая продавщицу молока, её красивые руки со странным знаком на фаланге пальца и глиняные фигурки, которые он так и не сумел посмотреть поближе. Сон долго не приходил к нему. Он был взволнован. Где-то в глубине комнаты возникли и растворились в темноте чёрные с влажным блеском глаза Киры.

Первый рабочий день молодого учёного был позади. Он в строгом костюме тёмно-серого цвета и галстуке, узел которого был уже ощутимо расслаблен на шее, шёл в поисках дома своей новой знакомой. Пройдя улицу, потом другую, потом мостик, ограждения которого были густо увиты зелёно-фиолетовым плющом, Никита остановился перед небольшим одноэтажным домом. Да, это

был её дом – он хорошо помнил его по описанию его новой знакомой. На звук мелодичного колокольчика из двери вышла Кира. Она стояла босая. На атласном халате, ладно облегающем фигуру, красовалось большое количество красных птиц, которые при каждом движении хозяйки забавно покачивались, создавая на полах одежды иллюзию живого сада.

- Птица – символ богатства в Корее, - вежливо пояснила хозяйка, заметившая интерес, с которым гость рассматривал халат. Но внимание Никиты привлёк не фейерверк из ярких птиц. Он был очарован изгибами одеяния, повторяющими

форму тела маленькой женщины. Тёплые струящиеся линии, больше похожие на вензеля в русской каллиграфии, чем на иероглифы корейской письменности, красиво обрисовывали её фигуру.

- Я приготовила Вам молоко. Оно в комнате. Я приглашаю Вас в дом отведать

вкусного корейского чая.

Они сидели в просторной комнате и пили чай. Он действительно был очень вкусным. Его аромат, дополненный тонкими флюидами розового масла, идущего то ли от волос, то ли от кожи Киры, наполнял благоуханием воздух, но чуткое обоняние Никиты вдруг уловило в сладковато-терпкой струйке чайного духа какой-то иной, неживой запах. Это был запах, похожий на запах земли. В памяти Никиты снова возник длинный ряд глиняных фигурок.

- Кира, не будете ли добры показать мне игрушки, которые я видел у Вас на

рынке за белой занавеской? - он сделал паузу, наблюдая, как улыбка исчезла с

лица, как своей левой рукой она стала теребить палец, на котором он видел

иероглиф и который к приходу гостя скрыла повязкой.

- Я бы хотел приобрести их в качестве сувенира. Купить, - пояснил Никита.

- Нет-нет! Это неинтересно. Это не стоит Ваших денег. Если хотите, я

познакомлю Вас с хорошим мастером по глине, настоящим гончаром и

художником. Он живёт в соседнем районе. Вы увезёте к себе на родину настоящее произведение искусства. – Она выпалила всё это почти скороговоркой. Лицо её разрумянилось от волнения. Кира так нервно тёрла повязку на пальце, что та, в конце концов, развязалась и упала на пол. Женщина в досаде спрятала обе руки за спину. Никита подошёл к Кире близко и заглянул ей в глаза. Что тогда руководило молодым доктором наук – любопытство иностранца, носом чувствующего колоритную тайну с национальным оттенком или человеческое сострадание к личности, перенесшей какую-то психологическую драму? – сам Никита едва ли определил бы. Однако тонкие струны его любознательности, переплетённые с симпатией к этой женщине,

были задеты, и он проявил настойчивость, перейдя на доверительный тон общения:

- Кира, расскажи мне о себе. Что ты так старательно пытаешься скрыть? Я, конечно, не имею права на твои тайны. Но я постараюсь, если ты в этом нуждаешься, тебя утешить и обещаю, что ни одного обидного слова не слетит с моих губ.

Никита прижал её голову к своей груди. Но она отстранила её и потрогала пристёгнутые к пиджаку планки, которых нечаянно коснулась лбом.

- Ты был на войне? Это твои награды?

- Да, Кира.

Никита не хотел в этот вечер говорить о войне, ведь война – тема невесёлая, и подумал: «Кира, вероятно, и не почувствовала её. А если почувствовала, то давно забыла – ведь она была тогда совсем юной». Однако он не решился оборвать тоненькую, едва протянувшуюся между ними нить взаимопонимания.

- Вот это – медаль за победу над Японией, - начал он, указывая пальцем на планку. – Вот это - …

- Ты воевал с японцами? – прервала его Кира, и её чёрные глаза широко раскрылись в изумлении, - ты воевал с японцами… с японцами, - повторяла она словно заклятие.

- Да, воевал. И эта медаль тому доказательство. – Никита наблюдал за тем, какое впечатление производят его слова на Киру, и оказался в полном замешательстве, - два чувства, как две молнии метались по её лицу: чувство

восторга и чувство отвращения.

«Почему она так волнуется и зачем трёт этот странный рисунок на пальце, будто хочет его стереть?». Никита взял её руку и поднёс к своим губам. Он стал медленно целовать каждую ямку на тыльной стороне её ладони, каждый розовый ноготок. Первый пальчик, второй, третий. Она замерла в удивлении, и её влажные губы разомкнулись. Но когда он поднёс губы к безымянному пальцу, она выдернула руку:

- Не смейте трогать меня, господин! Возьмите молоко и идите домой, - в её голосе чувствовался скрытый гнев.

- Простите, Кира. Я сейчас действительно ухожу. Я сожалею, что обидел Вас. Никита поклонился и вышел за дверь. Но вскоре оклик Киры заставил его обернуться.

- Вы забыли, - протянула она ему кувшин, - а это… - она достала из мешочка глиняного человечка, - это японский самурай, - потом добавила: - или солдат Квантунской армии. Всё едино. Одна порода!

Перед глазами был человечек, проткнутый

насквозь кинжалом.

- Он делает себе харакири? – спросил Никита, указывая на кинжал, длинный конец которого торчал из спины воина.

- Нет, это я его убила, - произнесла молодая женщина с вызовом и протянула скульптурку Никите. Тот не решился больше задавать вопросов и хотел уже взять подарок, но Кира вдруг озорно посмотрела на мужчину и, достав из тёмных и длинных волос заколку, что-то нацарапала на маленьком глиняном постаменте. Это были две латинские буквы N и К, начальные буквы их имён.

Никита благодарно улыбнулся, приняв эту, почти детскую, выходку кореянки, как знак к примирению. А вечером следующего дня, вопреки обещанию больше не приходить, снова позвонил в колокольчик на двери дома, расположенного за мостиком с зелёно-фиолетовым плющом. Кира открыла дверь и обвила шею Никиты руками…



Эта маленькая восточная женщина была удивительной любовницей. Никита хорошо знал, что Восток умеет преподносить сюрпризы. Что никто в мире, кроме этих людей, умеющих демонстрировать покорность и предупредительность, терпение и деликатность, не является в действительности столь изобретательным и столь непредсказуемым. Он уже имел случай удостовериться в этом, но всё-таки не ведал истинного вкуса Востока, покуда ни вкусил восточную женщину. Кира делала это элегантно и безумно ярко одновременно. Её тело напоминало диковинный музыкальный инструмент, а движения были похожи то на плавные легато, то на игривые морденто, то на драматические пассажи. Оно звало, шло навстречу и накрывало с головой неистовой жаждой и ещё более неистовым утолением.

В эту ночь Никита не вернулся в гостиницу. Перед сном они стояли во дворе дома, растревоженные и утомлённые близостью. Среди листвы, окрашенной вечерним заревом, птахи вели свою неугомонную птичью жизнь, наполняя

тёплый пряный воздух весёлым говором.

- Кира, что означает иероглиф на твоём безымянном пальце? Это ведь иероглиф, я не ошибся? – спросил Никита и тут же пожалел об этом, опасаясь, что посягнул на ту часть жизни женщины, которая не может принадлежать

больше никому, кроме самой женщины.

- Моя рабыня, - ответила она.

- Рабыня? Кто посмел? – внезапный гнев перехватил его горло.

Кира молчала. Никита сказал себе «Стоп! Больше ни вопроса!». Он почувствовал, что там дальше – территория её боли, и что эту боль лучше обойти стороной. Он хотел направить разговор по другому руслу, но Кира была уже где-то там, далеко, за горизонтом. Здесь же, рядом с Никитой, стояло лишь мерцающее в вечернем пространстве её отражение. Он ласково потрепал её за плечо и с улыбкой произнёс:

- Эй! Ты где? Вернись!

Но её взгляд оставался бесстрастным. Затем она повела своего друга в комнату и предложила ему небольшое плетёное кресло, стоящее в световой дорожке, идущей от лунного диска. Сама же села в то, что стояло в тени. Кира начала повествование.

Он слушал внимательно, и постепенно её слова начали трансформироваться в живые картинки, наполненные голосами, движением, цветом…



В тот день Кира, облачённая в свадебное одеяние, шла со своим со своим суженным за праздничные столы, украшенные яствами и цветами, а кто-то из близких уже готовил новоиспечённым супругам брачное ложе. В тот самый день Кира попала в плен. Местечко, где решено было праздновать свадьбу, оказалось защищённым не только от шума и суеты, но, к несчастью, и от сигналов, предупреждающих об опасности. Японцы напали неожиданно. Многие погибли в этой нежданной схватке. Погиб и молодой муж Киры, оставив свою жену-девственницу в распоряжении налётчиков. Так она оказалась в чужой стране.

- Выбирай! - сказала ей на плохом корейском языке немолодая разряженная японка, на лице которой был толстый слой пудры. - Либо ты будешь

каждый день ублажать солдат нашей армии, либо… - тут она кокетливо

посмотрелась в зеркальце, которое не выпускала из руки, - либо ты будешь принадлежать одному мужчине, – она закатила глаза кверху, давая понять, как близок к всевышнему тот, о котором идёт речь, - принадлежать самому

Хасимото. Ты – хорошенькая, но этого мало. Будешь для него петь, танцевать и читать стихи. Ты будешь настоящей гейшей. А другому ремеслу, главному - она многозначительно улыбнулась – он тебя сам обучит.

Кира хотела остаться в живых. Она хорошо помнит первую встречу со своим

японским господином. Она помнит, как он, проявлял нетерпение, отказавшись от пения, которым она наивно надеялась тронуть его сердце и склонить к жалости и великодушию. Кира просила своего Бога даровать ей терпения.

Хасимото был сластолюбивым и тщеславным мужчиной. И хотя являлся чиновником средней руки, он любил воображать себя настоящим могущественным военачальником. Потому-то вечерами обряжался в халат с замысловатой расцветкой, и в покои, увешанные старинным оружием и

картинами из интимной жизни бывших японских императоров, требовал приводить к нему ту, которая была способна одарить его лаской, музыкой и иллюзиями. Иллюзиями, которые в то сумасшедшее военное время, заставившее каждого познать сырой и горький запах усталости и страха, были востребованы не менее лекарств и вина. Такой женщиной стала для него Кира. Она, чувствуя эту его слабость и приходя по его зову, танцевала и пела старательно и самозабвенно, пытаясь оттянуть приход той минуты, когда её телом овладеет сумасшедшая плоть японца. Однако искусство Киры неотвратимо будоражило Хасимото.

.

После, возвратившись в свою маленькую комнату и свернувшись калачиком на жёсткой постели, она жаждала проткнуть одним из кинжалов, висящих на стене в комнате, своего мучителя, его мясистый живот. «Жаль, - думала она, сжимая маленькие кулачки, - что это невозможно».

Однажды Хасимото вошёл в комнату, в которой жила Кира, со своим сыном. Сын был на голову выше отца и фигурой походил на нескладного подростка. Кира взглянула на молодого отпрыска своего хозяина, которому, вероятно, не было и шестнадцати и который, скорее, был напуган предстоящим общением с женщиной, принадлежащей его отцу, нежели жаждал этого, - и в ней шевельнулась жалость. Она слышала, как Хасимото что-то говорил сыну на японском языке, кивая на неё, сидящую в отдалении. Когда они остались вдвоём, Кира, ведомая чутьём, совсем по-матерински погладила его по голове и взглянула в лицо. Да, это был большой ребёнок: пухлые губы, пушок над верхней губой и удивление в глазах.

- Как тебя звать? – обратилась к нему молодая кореянка.

- Эйдзи, - ответил он.

- Хочешь, я тебе спою?

- Спой.

Кира запела. Он посмотрел на неё заворожено, провёл рукой по шее, по груди и прилёг рядом, положив голову ей на колени. Она продолжала петь. Он какое-то время ещё смотрел на неё, и в его взгляде она прочла обожание и восторг. Но не похоть. А потом он закрыл глаза. Этот безусый мальчик, инфант, воспринимал женщину, как источник тепла, но не сексуального наслаждения. Вероятно, война, ворвавшаяся в его невзрослую жизнь и резко изменившая естественный ход событий, приостановила его мужание. А, может быть, такова была его собственная природа, которая, одарив сентиментальностью, напрочь

лишила мужской агрессивности.

Когда Хасимото заглянул к ним, рука Эйдзи была на обнажённой груди Киры, а сам он спал под её тихое пение, повернувшись спиной к двери. Отец юноши, истолковав всё по-своему, удовлетворённо улыбнулся и прикрыл перед собой

дверь.

С тех пор Киру иногда стал посещать и мужчина-мальчик, родитель которого делился с ним своей женщиной, надеясь, что это положительно скажется на взрослении своего женоподобного чада. Он делился так, как делится добычей дикий зверь со своим выводком. Но он не подозревал, что между Эйдзи и Кирой возникнет необычная дружба, по сути имеющая мало общего с отношениями между мужчиной и женщиной. Юноша трогал её губы, подбородок, спускался к груди и почти с детским удивлением исследовал её. А потом просил, чтобы она пела. Иногда пение Киры он прерывал рассказом о своей матери, которую давно не видел и очень тосковал. Кире казалось, что для этого японского мальчика она стала суррогатом той женщины, которая его родила и с которой естественная связь была преждевременно оборвана. Возможно, в нём пробуждалось какое-то робкое мужское чувство, но он не умел его распознать. Или не успевал, засыпая на коленях Киры. Всё это было трогательно и странно. И об этом она вспоминала с недоумением и теплом. А также с благодарностью. Ведь он, сам не ведая того, оберегал её от своего неистового родителя.



Не задолго перед освобождением Киры и возвращением её в Корею, Хасимото, как-то пребывая в состоянии дикого вожделения и демонстрируя свою безграничную власть над наложницей, заглушая собственные тревожные предчувствия проигрыша Японии в войне, самолично вырезал на её безымянном пальце слово «Моя рабыня»…





Кира замолчала. Никита смотрел на неё, сидящую в темноте, и видел контур

её профиля, едва освещённый луной. Её рука была свешена. Он взял руку и

приложил к своим губам, долго-долго не отрывая поцелуя от тёплой кожи кореянки.

На следующий день Никита появился в доме Киры с небольшим футляром, в котором аккуратно лежал набор хирургических инструментов. Раскладывая их на стерильном полотенце, он тихо говорил о чём-то, протирая йодом тыльную сторону ладони Киры и, особенно, тот самый безымянный палец. Кореянка, находящаяся под воздействием какого-то лекарства, смотрела на медленно теряющий очертания солнечный зайчик, притаившийся на стене, и слышала совсем непонятные для её разумения слова Никиты:

- Старина Оккама был прав. Надо отсекать все лишнее. Следы. Страх. Память

о них. Отсекать всё, что мешает жить.

Никита коснулся скальпелем участка кожи женщины, на котором был иероглиф, и внимательно взглянув в лицо спящей Киры, углубился в работу. Потом долго сидел возле неё, пока та ни открыла глаза и ни улыбнулась ему той самой улыбкой, на которую была способна только восточная женщина. Улыбкой, в которой было отражение утреннего солнечного луча…



Когда лайнер корейской авиалинии «Сеул – Москва» набирал высоту, Никита смотрел в иллюминатор на стремительно удаляющийся от него город, напоминающий сверху гигантскую Эйфелеву Башню, шпиль которого состоял из сосредоточенных в центре высоток, а крылья периферии – из небольших одноэтажных строений, и переживал состояние тоскливости и утраты. Крылатая машина, разрезая толщу облаков, уносила доктора медицины в сторону его дома, где с волнением ожидала его супруга. Через несколько часов он обнимет жену, опрокинет в себя кружку молока и, наспех раздевшись, провалится в глубокий сон человека, утомлённого дорогой. Он не будет знать, что Катерина, разбирая чемодан и обнаружив на чёрном байковом дне завёрнутую в белую тряпицу маленькую скульптуру человека, проткнутого

ножом, будет долго смотреть на две буквы К и N, вырезанные на глиняном постаменте. Она будет глубоко тронута, приняв их за начальные буквы её с Никитой имён, а саму фигурку – за Амура, символ любви, выполненный в восточном стиле. Всё это будет скоро, а пока Никита видел перед собой тёмные влажные зрачки Киры и слышал её последние слова:

- Никита, ты меня не забудешь?

Он промолчал и в ответ поцеловал её губы и лицо, ощутив лёгкий запах розового масла.

Теперь, когда нить, связывающая их, была натянута неизбежностью расставания, он чувствовал боль. «Могу ли я её забыть? - думал он, - Конечно, нет. И никакая бритва Оккама не отсечёт эту память. Да и откуда было Оккаме, европейцу и монаху, знать, что такое восточная женщина.»