Альманах 98. Здравствуйте, Николай Васильевич!

Автор: Дорогие Страницы -Продолжение


В номере:



Н. Гоголь

А. Пушкин

И. Бунин

А. Куприн

Т. Буевич







Здравствуйте, Николай Васильевич!

Здравствуйте!

20 марта Вам исполнится 200 лет. Я поздравляю Вас с этим славным юбилеем и пишу письмо так рано, потому что оно, может быть, будет идти до Вас долго; но я всё-таки надеюсь, что получите Вы его вовремя.

Примите от меня заверение в моей искренней любви к Вам, в том, что, читая Вашу поэзию, я испытываю трудно определяемое чувство наслаждения, смешанного с тоской. И ещё, позвольте сказать, что я люблю Александра Сергеевича и понимаю, и сочувствую Вам в любви к нему.

Вместо подарка, позвольте преподнести Вам отрывки из прозы ХХ века.



Иван Бунин:

«Пушкин поразил меня своим колдовским прологом к «Руслану»:

У лукоморья дуб зелёный,

Златая цепь на дубе том…

Казалось бы, какой пустяк - несколько хороших, пусть даже прекрасных, на редкость прекрасных стихов! А меж тем они на весь век вошли во всё моё существо, стали одной из высших радостей, пережитых мной на земле. Казалось бы, какой вздор - какое-то никогда и нигде не существовавшее лукоморье, какой-то «учёный» кот, ни с того ни с сего очутившийся на нём и зачем-то прикованный к дубу, какой-то леший, русалки и «на неведомых дорожках следы невиданных зверей». Но очевидно, в том-то и дело, что вздор, нечто нелепое, небывалое, а не что-нибудь разумное, подлинное; в том-то и сила, что и над самим стихотворцем колдовал кто-то неразумный, хмельной и «учёный» в хмельном деле: чего стоит одна эта ворожба кругообразных, непрестанных движений («и днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом»), и эти «неведомые» дорожки, и «следы невиданных зверей», - только следы, а не самые звери! - и это «о заре», а не на заре, та простота, точность, яркость начала (лукоморье, зелёный дуб, златая цепь), а потом - сон, наваждение, многообразие, путаница, что-то плывущее и меняющееся, подобно ранним утренним туманам и облакам какой-то заповедной северной страны, дремучих лесов у лукоморья, столь волшебного:

Там лес и дол видений полны,

Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать рыцарей прекрасных

Чредой из волн выходят ясных

И с ними дядька их морской…



У Гоголя необыкновенное впечатление произвели на меня «Старосветские помещики» и «Страшная месть». Какие незабываемые строки! Как дивно звучат они для меня и до сих пор, с детства войдя в меня без возврата, тоже оказавшись в числе того самого важного, из чего образовался мой, как выражался Гоголь, «жизненный состав». Эти «поющие двери», этот «прекрасный» летний дождь, который «роскошно» шумит по саду, эти дикие коты, обитавшие за садом в лесу, где «старые древесные стволы были закрыты разросшимся орешником и походили на мохнатые лапы голубей…». А «Страшная месть»!

«Шумит, гремит конец Киева: есаул Горобець празднует свадьбу своего сына. Наехало много людей к есаулу в гости…»

«Приехал и названный брат есаула, Данило Бурульбаш, с другого берега Днепра, с молодой женой Катериною и с годовым сыном. Дивились гости белому лицу пани Катерины, чёрным, как немецкий бархат, бровям, сапогам с серебряными подковками, но ещё больше дивились тому, что не приехал вместе с нею старый отец…»

И дальше:

«Тихо светит по всему миру: то месяц показался из-за горы. Будто дамасскою белою, как снег, кисеёю покрыл он гористый берег Днепра, и тень ушла ещё далее в чащу сосен… Посреди Днепра плыл дуб. Сидят впереди два хлопца: чёрные казацкие шапки набекрень, и под вёслами, как будто от огнива огонь, летят брызги во все стороны…»

А вот Катерина тихо говорит с мужем, вытирая платком лицо спящего на её руках ребёнка: «На том платке были вышиты красным шёлком листья и ягоды» (те самые, что я вижу, помню и люблю всю жизнь). Вот она «замолчала, потупивши очи в сонную воду; а ветер дёргал воду рябью, и весь Днепр серебрился, как волчья шерсть среди ночи…».

Опять дивлюсь: как мог я тогда, в Каменке, так разительно точно видеть все эти картины! И как уже различала, угадывала моя детская душа, что хорошо, что дурно, что лучше и что хуже, что нужно и что не нужно ей! (…)

«Все вышли. Из-за горы показалась соломенная кровля: то дедовские хоромы пана Данила. За ними ещё гора, а там уже и поле, а там хоть сто вёрст пройди, не сыщешь ни одного козака…»

Да, вот это было мне нужно!

«Хутор пана Данила между двумя горами в узкой долине, сбегающей к Днепру. Невысокие у него холмы; хата на вид, как у простых козаков, и в ней одна светлица… Вокруг стен, вверху, идут дубовые полки. Густо на них стоят миски, горшки для трапезы. Есть меж ними и кубки серебряные, и чарки, оправленные в золото, дарственные и добытые на войне. Ниже висят дорогие мушкеты, сабли, пищали, копья… Под стеною, внизу, дубовые гладко вытесанные лавки; возле них, перед лежанкою, висит на верёвках, продетых в кольцо, привинченное к потолку, люлька. Во всей светлице пол гладко убитый и смазанный глиною. На лавках спит с женою пан Данило, на лежанке старая прислужница; в люльке тешится и убаюкивается малое дитя; на полу накатом ночуют молодцы…»

Несравненней всего - эпилог:

«За пана Степана, князя Семиградского, жило два козака: Иван да Петро…».

«Страшная месть» пробудила в моей душе то высокое чувство, которое вложено в каждую душу и будет жить вовеки, - чувство священнейшей законности возмездия, священнейшей необходимости конечного торжества добра над злом и предельной беспощадности, с которой в свой срок зло карается. Это чувство есть несомненная жажда Бога, есть вера в него. В минуту осуществленья его торжества и его праведной кары оно повергает человека в сладкий ужас и трепет и разрешается бурей восторга как бы злорадного, который есть на самом деле взрыв нашей высшей любви и к Богу, и к ближнему…

……………………………………………………………………… «Жизнь Арсеньева»





А. Куприн

О ГОГОЛЕ.



Вы хотите получить от меня к Гоголевскому юбилею юмористический рассказ, но, право у меня не хватает смелости написать его, так же как трагедию к юбилею Шекспира… (…)

Дело другого рода - вопрос о влиянии Гоголя на меня и на моих сверстников. Влияния не было никакого. Да и вообще Гоголь одинок, без продолжателей и преемников. Сатира его, правда, отразилась в обличительной литературе 60-70-х годов, да и до сих пор отражается в современной публицистике в виде вечной цитаты об унтер-офицерской вдове, которая и т.д… Но художественная красота его творчества оторвана от современной литературы.

Такова же судьба и Пушкина - у него не было ни одного яркого последователя. Он прошёл по земле, как Бог, не оставив за собой тени. Зато поглядите, какая пропасть учеников и подражателей у Толстого, Достоевского и Чехова, даже у Андреева и Горького, даже, наконец, у Бальмонта и Блока!

Причина, по-моему проста: Пушкин и Гоголь введены в курс преподавания в средних учебных заведениях, а Толстой и Достоевский - эти два гиганта мировой литературы - находятся у начальства под сомнением и ещё представляют всю прелесть запретного плода. Да, только благодаря бездарности и невежеству русских педагогов, их робкому трепету, их чиновничьей трусости, их уважению не к душе русской литературы, а к циркулярам М.Н.П.*, их неуменью читать вслух, их принудительной и карательной системе обучения, их безвкусию - мы не изучаем, не знаем, почти не читаем творений этих двух отцов и подвижников русской изящной словесности. Мы вышли из школы, а в памяти у нас механически застряла «Птичка божия», «Чуден Днепр» и что-то ещё о Петрушкином запахе. А перечитывать уже трудно! И не потому ли умный и честный Писарев замахнулся с такой буйной дерзостью на Пушкина, что его отравил в детстве какой-нибудь тупоумный педагог?

К Пушкину я вернулся в двадцать пять лет от роду и нынче чту его память, как магометанин Каабу. А Гоголя я открыл четыре года и три месяца тому** назад в одну бессонную ночь, когда взял из шкафа первую попавшуюся книгу наудачу. С тех пор с умилением, с нежностью, с весёлым смехом, с радостной злобой читаю и перечитываю Гоголя. Учиться же у него мне теперь поздно, так же как и моим литературным однолеткам.

Но эти ночные часы я никогда не забуду. Так, однажды, приехав с большим обществом на Иматру, я потихоньку отделился от всех, пошёл какой-то узенькой тропинкой, заблудился и, наконец, с большим трудом, пробираясь сквозь частый кустарник, вышел к водопаду, идя на его всё растущий шум. И я взглянул на него не с моста, не при разноцветном электрическом освещении, не сверяясь с красным путеводителем, а зоркими и удивлёнными глазами первобытного человека, впервые, во время охоты, случайно открывшего эту пенистую, бугристую, ревущую, стремглав несущуюся вниз реку.



*Министерство народного просвещения.

** Куприну было тридцать шесть лет.



Я поднимаю сегодня полный и пенящийся «покал» за музыку вашей поэзии, которая живёт во мне и питает и мой «жизненный состав»! С днём рожденья Вас, Николай Васильевич!

Татьяна Буевич.