б. З

Автор: Отчаянный Эскапист


я предрекала столь длительный конец издавна (прости) –

твое исполинское сердце высвобождало несметное количество скорби, уничижения и всех прочих сорняков мягкотелости.

запрокинув глаза, ты сосредоточенно внимала дочерней беспомощности, пыталась выявить присутствие, пыталась вобрать недосказанности –

одним этим ты высказала несказанную привязанность ко всем составляющим твоей жизни.

моя скорбь несметна, как ощущение твоей сущности.

твое бдение эфемерно, как и твои притязания на злобу, мнительность,

однако твое бытие нескончаемо, как и твоя доброта, внутренняя робость.

я вспоминаю твой голос, отчего-то скулящий, зудящий, с придыханием, мольбой.

видимо, жизнь оказалась не столь приветливой.

отчего ты маниакально кротка и непридирчива? отчего не резонер?

постылые авторитеты, злосчастный патриархат тогдашнего, ощущение собственной бесправности?

тебе удалось остаться человеком чистейшей души, несмотря на заклейменность.

твой голос, твое дородное неповоротливое тело, незаморщененное лицо, всегда плотно сомкнутые губы и глаза с поволокой буду помнить.

повсюду – инсинуация, я шла к тебе насытиться искренностью и… максимализмом.

максимализм в твои-то годы! я прочувствовала твою сущность окончательно, я мысленно соглашалась с тобой, когда и не стоило, когда все ополчались.

всегда теплилась мысль о твоем выздоровлении:

увидеть твою походку вразвалку, снова ринуться с тобой в лес, снова окликать друг друга, снова ступать по ухабистым тропам.

теперь – никогда.

я безотчетно предана твоему дому. от него исходила затхлая старина. ты ненароком в ней оказалась – никакого антагонизма.

однако твою необузданность и порывистость я знала.

неизменно перебирала распухшими пальцами, свесив ноги.

неизменная телогрейка; повидавшая виды корзинка; осдобленные моим детским художничаньем книги, от которых отчего-то пахло касторкой; сахар в неизменной потускневшей кофейной банке; всегдашнее отсутствие света в гостиной; аляповатые дверные косяки; обшарпанные половицы; заскорузлость –

твое стремительное шарканье, прерывистое дыхание, улыбка на потрескавшихся губах.

мое существо содрогается, как содрогается домотканый ручник на кресте, обвеваемый всеми ветрами.

когда-то бесчисленные проявления жизни так же коробили твой стан.

но ты непреклонна. ни толики эгоизма, никакого людского кривлянья душой.

под насыпью теперь покоишься ты –

я не переношу твоего безмолвия, отсутствия.

твой голос звучит навзрыд во мне. помню шероховатость твоих рук.

когда из церковного клироса доносился многоголосый речитатив,

во мне звучал твой голос.

ты поносила мое инакомыслие, однако мирилась, принимала, как и все прочие противоречия отовсюду.

сквозь замызганные окна пробивается глумливый солнечный свет.

пониклость и запустение в твоем оседающем доме.

треклятый май. щемящее чувство.

твой голос всегда будет звучать во мне навзрыд, бабушка.